Близится Новый год. По телевидению опять будут показывать бессмертную комедию Эльдара Рязанова “Ирония судьбы или с легким паром”. А ведь ее вполне могло бы не быть.
Эта комедия могла бы не попасть в свое время на экран - и тихо закончила бы свое существование на полке в киностудии. Дело в том, что цензоры попытались - и довольно успешно - комедию Рязанова запретить. Но по причудливой иронии судьбы комедию спасло выступление Брежнева на одном из совещаний в ЦК по вопросам архитектуры.
Он привел комедию в качестве яркого примера того, как убого и однотипно порой застраиваются советские города, и как эта однотипность ярко и смело высмеивается в фильме.
После этого теленачальники запрещать комедию, понятно, уже не осмелились.
В архивах Главлита можно найти массу самых разных запретов - все что угодно, от враждебных детских книжек до подозрительных переводов.
Скажем, в журнале “Советская этнография” в статье о правилах перевода текстов об истории КПСС на марийский язык цензоры обнаружили страшную крамолу:
“Слово Революция переводится как “качым мундранымаш”, то есть “народная смута”, а диктатура – как “чот нентыден кучумаш”, то есть “крепкое держание”. Слово коммунист переводится как “пармызе” (“кучкист”), а партийная ячейка как “изпармызе тушка”, то есть “маленькая совместная кучка”. Это политически вредная практика перевода, применяемая националистами, и журнал предоставил трибуну для клеветнических выпадов против партии”.
Было и много других случаев, когда в Главлите приходили к выводу, что переводы официальных терминов на другие языки нехорошо звучат. А вот белорусам повезло: мимо цензоров как-то проскочило и продолжало преспокойно существовать словосочетание “Великий Кастрычник” – хотя вот это уже звучало весьма странно и могло даже вызвать малоприличные ассоциации. А в переводе на русский это означало “Великий Октябрь”.
В советской системе торжествовала гиперсемиотизация – этим термином описывается такое состояние умов, когда люди повсюду пытаются выискивать скрытые смыслы и видят несуществующие знаки. Описание этого состояния пришло из медицины - когда весь мир для душевнобольного пронизан тайными знаками, которые он обязан расшифовать.
Характерными примерами этого психоза является то, что для больного каждый предмет или звук вокруг него начинал что-то значить – например, если в лесу какие-то звуки, шелест, значит за ним кто-то следит. Но в данном случае речь идет о массовом, коллективном психозе, в который власти погрузили всю страну.
В итоге еще привычные вчера темы вдруг становились запретными - и отныне их как будто не существовало. Вся эта ситуация напоминает о порядках, которые описал Евгений Водолазкин в своем романе “Оправдание острова” – как в этой утопии правители острова подправляли историческую память:
“Любые упоминания об этом периоде запрещались и рассматривались отныне как государственные преступления”.
Вот примерно так и делалось в реальности – в СССР и других странах советского блока. И, пожалуй, одной из самых ярких иллюстрации этого манипулирования были карты Берлина, которые выпускались в советскую эпоху в ГДР, Восточной Германии. На них был изображен лишь Восточный Берлин, а Западный Берлин как бы не существовал, на его месте на картах было пустое место.
Чиновникам повсюду чудились политические смыслы и враждебные намеки. В итоге цензура могла придраться к чему угодно – к научным терминам к сочетанию красок на фотографии.
И порой цензоров пугали даже не слова, а просто отдельные буквы и знаки препинания. Например, разъяснений потребовали от авторов лирической песни со словами:
«В каждой строчке только точки
Вместо буквы л…”
У работников Главлита возникли подозрения - не имеется ли тут в виду на самом деле Ленин, нет ли тут какой-то насмешки над ним?