Говорят, жизнь человека – это смена времен года. Апрельская капель свежа, как юность, ей на смену приходит знойный полдень зрелости, а затем кружатся листья золотой осени пожилых лет. Но не все то золото, что блестит, как и не каждая старость становится порой счастливых хлопот о внуках. А сколько из нас всерьез задумываются хотя бы о пресловутом стакане воды, пока не перевалило за шестьдесят-семьдесят? Да и просто, что значит быть стариком?
СТАРАЯ КРЕПОСТЬ
Есть в Луганске такие кварталы, которые не назовешь Старым городом, как, например, улицу Даля, но и «молодым» такой уголок не выглядит, ведь его «хрущёвкам» уже перевалило за пятьдесят. Средний город? Ну, пусть так. Там еще остались старые агитплощадки со ржавыми буквами «Коммунизм – наша цель!», а огромные тополя, ровесники домов, кряхтят на ветру, пугая жильцов: а вдруг огромная ветвь да на крышу-то рухнет? В тихих двориках таких домов пышная зелень обнимает старый кудрявый асфальт у подъездов, а пенсионеры толкуют о последних новостях на лавочках под виноградным навесом.
В одном из таких домов и жила бабушка Надя, так ее звали соседи. Ей было за 80, всю жизнь проработала на производстве, а старость встретила сама в однокомнатной квартирке.
… Однажды ночью у ее соседей начал раздаваться стук. Молодая пара живущая за стеной яростным шепотом в тишине решала как быть. Наконец, мужчина вышел на лестничную площадку, где столкнулся с заспанной укутанной в халатик соседкой с низу. Она открыла квартиру бабы Нади, для которой часто ходила в магазин, запасным ключом.
Старушка лежала ничком на полу. Подняться она не могла, а ее клюка, дежурившая в коридоре, пригодилась. Ею она и стучала в стену, надеясь на помощь.
Когда соседи подняли ее и усадили на кровать, в глаза бросились шерстяные носочки на бабушкиных ногах. Начало отопления затянулось и в квартире старой женщины стало прохладно. Вот эти носки и подвели ее, скользя по линолеуму…
Баба Надя шептала «спасибо» и виновато улыбалась соседям, как будто извиняясь за свою немошь, а у тех к горлу подкатил комок.
Говорят, «мой дом – моя крепость». С годами она становится полна ловушек. Край ванны, кажется, растет вверх и уже нужен стульчик, чтобы преодолеть его и помыться. И боишься, как бы не упасть. Опасаешься привычных вещей, которыми пользовалась десятилетиями. Косишься на спинку кровати – не зацепиться бы. И даже простые носки подстерегают тебя. Сломаешь шейку бедра и гарантирован остаток жизни в муках. Всего не предусмотришь, а ошибка страшна - старые кости почти не срастаются…
Бабушка Надя рада была, что осталась целой, но молодежи это чувство не понять.
БЫТЬ В КУРСЕ
Андрей Георгиевич жил сам. Впрочем, иногда старика проведывали дочери, но у них своя жизнь, да и сами они стали бабушками. Поэтому обычным «собеседником» его был телевизор «Электрон – 714». А вот на день рождение - да! – дом наполнялся людьми. Дочери, зятья, внуки с супругами, правнуки. Веселая суета, запахи блюд из кухни, их носили на стол под навес в саду. А потом летний вечер, свет лампы просвечивает сквозь листья грецкого ореха уютной зеленью и суетятся ночные бабочки.
В этот день Андрей Георгиевич вспоминал свою работу механиком на предприятии, начальственным тоном «раздавал наряды» потомству, а те отшучиваясь, снова продолжали болтать о своем…
А на следующий день – тишина в доме. И ее разгонит лишь телевизор.
… В то утро экран засветился, но звука не было. А значит, новостей не узнать. И когда за столиком на улице соберутся старики, они будут в курсе жизни, а он как ослепший… О тех, сверстниках, кто перестает интересоваться жизнью окружающего мира говорят с сочувствием: «Эх, Василич сильно сдал…»
Старик достал подаренный детьми мобильный телефон с крупными цифрами.
«Тут быстрый набор, - вспомнились ему дочкины наставления, - одну кнопку нажать и все». А как назло не получалось! Он паниковал, но продолжал набирать и, наконец, дозвонился.
- Доча, здравствуй…телевизор сломался.
- Жди. Приеду.
Картинки на экране бежали в тишине и мысли ушли в прошлое.
… Это был первый цветной телевизор на всей улице. Он купил его с премии. Жена тогда всем подругам уши прожужала, а соседи ходили в гости «на цветной телевизор». Кто-то тогда даже цветную полиэтиленовую пленку дома на свой черно-белый надел. А потом все постепенно купили себе цветные, но этот – первый.
«Да, были тогда премии, – вспоминалось старому механику, - так и силенки были какие! Мы мужиками были…»
Андрей Георгиевич мог тогда, как пушинку, на плече кислородный баллон по цеху носить, а теперь… даже с телефоном едва справился.
Чувство бессилия и уязвленная мужская гордость сжали грудь и он расплакался навзрыд. Щелкнул дверной замок и вошли дочка с зятем и какой-то мужчина. Оказалось телемастер. Андрей Георгиевич затих. Мастер осмотрел телевизор, хмыкнул, и передвинул «бегунок» громкости вправо. В комнату ворвались громкие звуки передачи.
- Дедушка, звук включить не пробовали?
Все четверо молчали. У зятя на скулах заиграли желваки и он ничего не сказав отправился в машину.
- Доченька…
- Пап, забудь... Я к тебе на выходных хотела приехать. Вот и наготовила. Отнесу сумку на кухню.
- А на выходных?..
- Еще приеду!
НЕНУЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК
Бабу Настю знали в четырех кварталах - она жила близ их пересечения. Она совсем не была бабушкой-одуванчиком, как-то ее видели в подпитьи, когда она матом крыла прохожих. Люди ее сторонились: суставы распухли от ревматизма, а тщедушное, стянутое жгутом болезни тело опиралось на ходунки, а из глазниц-пещер в прохожих впивались злые черные глазки. Озлобленное существо, запертое в изношенной плоти… Каждый день старушка ездила на рынок, благо проезд бесплатный тогда был, брела с ходунками в рядах, получала порцию толчков от покупателей, и возвращалась обратно. А затем просила молодежь перевести ее через улицу. Малолетки от нее шарахались, так как знали, что затем последует просьба довести домой, а потом подняться по лестнице, и если в какой-то момент отказать, то можно наслушаться от нее брани. Тогда она ярилась и брызгала слюной.
Как-то раз она попросила мужчину лет 30 перевести ее через дорогу и он не отказался. Даже до дома повел, впрочем, она шла сама. Разговорились.
- Видишь все дома вокруг? Я их когда-то строила! Бетонщицей была, - вспомнила старушка молодость и по детски улыбнулась беззубым ртом. – У меня и сын есть, вот только… знаешь, никак не уговорю его, чтобы он меня к себе в Москву забрал доглядать.
- А почему?
- Места в его квартире нету. А тут еще я… А так он добрый! Как-то к Новому Году сапоги мне подарил, резиновые, красненькие. Я их помыла и поставила сушиться на общей кухне, а Ленка из соседней комнаты их и увела. Выходит в моих сапогах и говорит, значит, это я себе такие же купила, а где твои не знаю. Засобачились мы с нею тогда…
Оказалось, что баба Настя живет в комнате старого общежития на четвертом этаже. В конце темного коридора светила тусклая красная лампа, а в полутьме чернели «сейфовые» двери жильцов. Лестница обварена ржавой решеткой. Запах мочи.
- Вот так всем строила-строила, а сама тут осталась… Договорилась с одной женщиной, чтоб вместе жить и она меня присматривала. Неделю пожили и все. Сказала: «Кто бы меня саму доглядел. Сил нет с тобой возиться». Вот сама опять…
Завтра она опять пойдет «в народ». Может, будет грубить и ей ответят тем же, но ответят живые люди. Заговорят с нею…
ТЫ – МОЁ «НАДО»
Вещи, машины, жильё – игрушки молодых. Ты получил всё, что хотел, или уже не получишь. А вот внимание родных истинное золото осени. И вот каждый день встаешь с постели, кряхтишь, держишься за спинку кровати, за стул, за стол. Так и расхаживаешься, потому что иначе никак. Надо идти в магазин, да и до лавочки у подъезда дойти ой как не просто. А главное, нужно убедить себя в том, что это тебе нужно, ведь для себя уже ничего делать и не хочется. Другое дело, когда приезжают внуки. Откуда только силы тогда берутся? И вот уже печешь блинчики или рассказываешь им о своей молодости. А потом уезжают, остаешься с собой наедине и знаешь, что лучше уже не будет, но продолжаешь жить на краю своей последней метели. И ты готов бороться с ней, лишь бы знать, что ты кому-то нужен.