Ходики пробили ровно двенадцать, когда дверь отворилась и в комнату вбежала Анечка. Ее волосы были растрепаны, заплаканные глаза лихорадочно блестели.
- Что? Что случилось? – подбежала я к сестре, хватая ее за плечи, содрогающиеся от рыданий.
Аня бросилась мне на грудь и разрыдалась в полную силу. Я удивилась, откуда в этом крохотном худеньком тельце взялась такая сила? Её рыдания походили на извержение вулкана.
Я гладила ее по спине, дожидаясь, пока не пройдет первая волна слез, и с ней можно будет начать разговаривать. Через несколько минут Аня начала успокаиваться, всхлипы становились реже. Я подвела сестру к столу, на котором пыхтел самовар, и бережно усадила на стул.
- Анюта, голубка моя, что случилось? Скажи мне… - я опустилась перед ней на колени и постаралась заглянуть в глаза. Наконец Аня подняла на меня взгляд, полный боли.
- Его больше нет, - прохрипела она, - Володя мертв.
Я не знала, что сказать.
Я уже и не вспомню, когда началось это безумное фанатичное увлечение Анечки поэтом Владимиром Маяковским. Сначала мы с мамой не видели ничего дурного в том, что Аня увлекается поэзией, и не просто каким-нибудь буржуазным поэтом, а самим Маяковским.
Аня учила наизусть все стихи и поэмы Маяковского. Часто, за вечерним чаем, она вдруг вставала и начинала декламировать его поэмы, с таким чувством, таким выражением! За некоторые из них она получала от меня по губам – на правах старшей сестры я боролась с Аниным сквернословием.
Когда Аня стала фантазировать о своем Володе как о будущем муже, мы посмеивались. Так забавно было слушать эти фантазии «Ах, я слышала, что Володя любит театр. Ах, ему наверняка понравятся мамины пироги, когда он придет к нам в гости. Как ты думаешь, имя Александр не слишком мещанское для нашего первенца?»
Но когда Аня стала строить весьма серьезные планы, как именно она будет завоевывать его, мы заволновались. Она не делилась ими с нами, но я нашла ее дневник. Вопрос этичности чтения дневника останется на моей совести, но в нем были написаны довольно странные вещи.
Например, Аня собралась его преследовать. И не только его, но и Бриков. Она хотела подкараулить Лилю Брик и уговорить оставить Володю в покое. В своих записях она желала смерти Лиле, которую считала чистым злом и виновницей всех несчастий поэта.
Я не спала несколько ночей, не зная, что делать дальше. И однажды утром, как только Аня ушла в школу, я все рассказала матери. Сколько бы я не уговаривала маму быть помягче с Аней и не выдавать меня, она меня не послушала.
Стоило Ане переступить порог дома, мама избила ее. А затем стала провожать ее в школу и из школы, опасаясь, как бы Аня не начала претворять свой план в жизнь. Не хватало только позора на наши головы!
Аня перестала разговаривать со мной. Сколько бы я не пыталась заговорить с сестрой, она окидывала меня презрительным взглядом и демонстративно отворачивалась. Я чувствовала себя предательницей, но кто бы поступил иначе?
Я так ждала, что она начнет разговаривать со мной. Но разве такой ценой?
Я не знала, что сказать, не знала, какие слова смогут утешить мою бедную фанатичную сестренку.
- Теперь вы с мамой можете быть спокойны. Володи нет – не о чем и волноваться! – в голосе Аня слышалась боль потери.
- Анечка, не говори так, сестренка, - я неуклюже обняла ее. Аня не высвободилась из моих объятий, но ее обмякшее тело говорило лишь об одном – она не простила меня, просто ей все равно. Боль, которая заполнила ее юное, незрелое сердечко, не позволяет чувствовать прикосновений.
Когда открылась дверь, мы, все еще обнимаясь, повернули головы на скрип. В дверях стояла мама, в руках она держала газету.
- Володя застрелился! – растерянно промолвила мама, по ее щеке скатилась слеза.