Автор данного литературного произведения Эдуард Молчанов. Произведение публикуется с разрешения автора.
Юре Гончарову,
автору превосходной поэмы, и его собратьям по перу.
ГОЛОДНОЕ ВРЕМЯ В ПРОСТРАНСТВЕ, НЕ ЛИШЕННОМ КРАСОК
К вопросу о происхождении дальтонизма.
Итак, я, кажется, понял его, хотя оставался вопрос: почему я упорно держусь за пустоту, в которой столь же серо, как и в тартарах? По-моему, они составляют один мир, во всяком случае перехода одного в другой я не заметил. Но я обнаружил все то же ощущение – оказывается во мне брезжит надежда на третье, однако я не знаю, что это за блюдо, и еще меньше знаю, когда оное подадут. Ну что же, если я понял его, теперь спрошу. И я, оставаясь им, включил машину времени, чтобы спуститься по трассе своей жизни к ее истокам. Когда перед глазами замелькали нестерпимые для моего дальтонического зрения краски, я панически-торопливо выключил рубильник и остановился в детстве с ощущением голода в животе. Из-под одеяла, украдкой, преодолевая резь в глазах, наблюдал я за малышом, перемещающимся в пространстве, окрашенном временем, в поисках еды. Обливаясь слезами, я проследил его путь вплоть до смертного одра, и когда он небрежно встал с него, чтобы посмотреть в окно на вылупившийся из поросшей зеленью земли желтый одуванчик, спросил:
– Почему ты не умер?
– Потому что я хотел жить.
– Но ведь жить больно.
– Жить интересно.
– Почему?
– Потому что интересно.
– А когда тебя ударил объездчик?
– Он простил меня.
– Как?! Он – тебя?!.. А ты?
– Я молился за него, когда умирал.
– Почему?
– Потому что он помог мне не умереть раньше.
– А за кого ты еще молился?
– За сусликов и мышек.
– Ты их любишь?
– Да.
– Почему?
– Потому что они живые.
– А трава-козелец?
– Она тоже живая, потому что красивая.
– А ты боялся ночью бежать через степь?
– Нет.
– Почему?
– Ночью живут светлячки.
– Ты их тоже любишь?
– Да.
– Ты всех любишь?
– Нет.
– А кого ты не любишь?
– Живот.
– Какой живот?
– Мой живот.
– За что?
– Он ест живое.
– Он всегда будет хотеть есть.
– Нет, я его накормлю белым хлебом и он больше не будет хотеть есть, и тогда я его полюблю.
– А что ты будешь делать потом?
– Пойду туда, где начинается радуга, чтобы посмотреть, откуда она берет воду, а потом туда, где она кончается, чтобы посмотреть, куда она ее выливает, а потом пойду туда, где земля сходится с небом, потому что из-за живота я ни разу не дошел туда, а потом... Дядя, а у вас нет кусочка белого хлеба?
Я слез с креста-позвоночника, вылез из-под одеяла, пошел на кухню и стал набивать белым хлебом желудок. Я преодолевал единственное зло на земле – зло во мне, чтобы оно, подавившись, раскрепостило мою любовь ко всему живому. Я понял ребенка: животы не переваривают деклараций, им подавай животворную пищу. Сколько угодно можно протестовать против пищеварения, аппетит от этого не уменьшится, и в том, что я хочу есть, виноват не дядин, а мой живот, исполненный недоброй воли ко мне самому, чтобы я, преодолевая его голодную смерть любовной заботой о нем, мог жить и открывать детские горизонты, за которыми таится неведомое, но желанное своей красотой, возможно, светлячки ночи, оправдывающие смысл моего терпеливого бытия – незначительного островка огромного архипелага в безбрежном океане жизни, в пучину которого уходит мое основание. Я же, стремясь сохранить свой желудок стерильным, избегал грубой пищи, замешанной на крутом бульоне из добра и зла. И что же – прекрасно функционирующий на старости лет кишечник не привносит в мои ощущения радость бытия. Я предал детство, – отпущенное мне крохотное время незамутненной любви и чистого познания, – красками растворенное в пространстве. Я не жил, а боролся с жизнью и умертвил ребенка в себе, не кормя его белым хлебом – его мечтой и надеждой. Он – страдал и любил, я же – только страдаю.
Когда в хлебнице не осталось ни крошки, он взял меня за руку и подвел к окну. С открытой форточки в нос ударила струя перебродившего кислорода в смеси с бензиновым перегаром – вдоль стены дома стояли переполненные объедками человеческой сытости контейнеры, в ряд которым пристроилось полтора десятка машин, погрузившихся в глубокий анабиоз. Но он перевел взгляд повыше домов, широко поведя рукой. Из-за горизонта крыш в темень пространства узкой полосой восходило оранжевое время. Занимался новый день. Я обнял его за плечи, отвел в комнату, уложил в постель и сам лег рядом. Меня переполняли безграничная нежность и благодарность к нему, и я, потрясенный силой нахлынувшего на меня чувства, шептал, прижимая к себе его хрупкое тельце:
– Я люблю тебя...
Но третий спал безмятежным сном.
Март 1983 г.
Эдуард Молчанов