(книга «Больше, чем тире»)
Дааа! Напугал я тогда всю роту! Сильно напугал, правда, не со зла, но напугал! Можно даже сказать – нечаянно! Но всё равно – напугал!
А дело было на втором курсе. Ну где-то около второй половины ноября 1988 года. Ну как раз перед тем, как я заделался ротным шхерщиком. Признаться, я и сам тогда не на шутку испугался. Тогда замполит нашего третьего факультета капитан 1 ранга Мурзин В. А. только-только смог добиться у руководства училища официального разрешения смотреть по вечерним пятницам очень популярную в то время в Советском Союзе информационно-развлекательную программу «Взгляд». Это мероприятие потом даже было официально занесено и распечатано в недельный распорядок дня всего училища. Вот так! В пятницу вечером также официально отменяли вечернюю прогулку. Вместо неё сразу же после просмотра программы «Время», отодвинув все баночки с центрального прохода к стене, старшины на скорую руку проводили вечернюю поверку, после чего все желающие, снова усевшись на центральном проходе перед телевизором, информационно развлекались наслаждаясь необычными и порой скандальными телесюжетами Влада Листьева и его коллег - Любимова и Захарова. Остальные же – занимались своими личными делами по своему усмотрению до отбоя.
Вот и на этот раз мы, быстренько проверившись, расселись на взятые для удобства из ленкомнаты стулья со спинками и, приглушив верхний свет на центральном проходе ротного помещения, в уютном полумраке уставились в телевизор, где шла еженедельная программа «Взгляд». Было уже глубоко за полночь и на стульях осталось сидеть не более десятка благодарных зрителей, когда одним из последних сюжетов начали демонстрировать документальный фильм про очень жёсткую и даже жестокую войну преступных подростковых группировок в Казани, где совсем ещё юные несовершеннолетние устраивали между собой драки и даже страшные бойни за установление сфер влияния в том или ином районе города. В какой-то момент были показаны видеокадры без купюр и растровой ретуши из местной больницы, где оперировали и лечили изувеченных подростков: в открытую демонстрировались оторванные взрывпакетами и прочими пиротехническими кустарными изделиями культяпки пострадавших вместо рук и ног. Потом крупным планом показали (прямо по телевизору – в погоне за пускай жуткой, но сенсацией), как разрезали кожу на ноге у одного из пострадавших, чтобы достать из мышцы бедра огрызок металлического осколка или обломок арматуры. Фильм был не цветным, а чёрно-белым, так что фантазия у зрителей работала на полную катушку с перегрузкой. А в кадре с медленным наездом показывалось, как делался глубокий надрез острым хирургическим скальпелем, как раскрывался надрез, и как по белому бедру под стоны раненого вдруг потекла чёрная маслянистая струйка крови… Тут же вспомнилась наша автокатастрофа, и перед глазами вновь всплыли страшные картины катящегося на боку нашего автобуса, порезанные руки, пальцы, посечённые стеклянными осколками лица. Шум гидравлики, грохот падавших на автобус деревьев, срезанных на чудовищной скорости. Запах свежевспоротой земли, хвои, травы и острый металлический привкус крови на губах…
Всё это я как-то отчётливо вспомнил и… кто-то вдруг внезапно выключил свет! Так неожиданно и быстро – ЩЁЛК! А потом прям тут же - чёрная липкая пелена нехотя и медленно стала отползать. В глаза ударил яркий свет! Я даже тогда очень удивился – откуда это на центральном проходе вдруг появилось такое неестественно яркое освещение? Ведь программа «Взгляд» ещё не завершилась! Ой! Нет же! Это не центральный проход! И откуда здесь умывальники? Как я тут оказался? Я попытался пошевелиться, но меня несколько человек крепко держали за руки и за ноги, а я словно летел низко-низко над мокрым цементным полом, распнутый руками своих однокашников. Я опять попытался дёрнуться, но не тут-то было, меня держали крепко, цепко и надёжно. И мало того, что меня крепко держали, так ещё поливали моё лицо холодной водичкой. Причём очень обильно поливали.
- Отпустите меня! - заорал я, уже окончательно придя в сознание, слыша будто бы со стороны свой, ставшим почему-то непривычным голос.
И меня отпустили, причём - все разом и одновременно, и я сочно плюхнулся посиневшей жабой пол. И только я встал на ноги, под пристальным наблюдением своих собратьев, как ко мне подскочил Игорь Цуканов, со сложенными лодочкой ладонями и с ликом довольного пожарного радостно выплеснул мне в лицо ледяную воду.
- Ты что?! - закашлялся я, - с ума сошёл?
- Я от души! Чтобы ты ожил и не подох! – обиделся Игорь.
- Ну что оклемался? - Илья Цельш осторожно положил свою руку на моё плечо.
- Вроде да, - голос по-предательски дрожал, - а что случилось-то?
- Поздравляю! Ты бухнулся в обморок, - недовольно буркнул Илья и добавил обидное, - чахлый ты наш.
- Я не чахлый, - обиделся я, - просто впечатлительный…
Это был мой второй обморок в жизни.
Первый раз был таким же внезапным и неожиданным. Ещё в школе, когда учился в восьмом классе, где на уроке труда наш трудовик поставил задачу мне и моему другу Серёге И. прикрутить шурупами огромный лист фанеры к тяжелому деревянному каркасу. Администрацией школы было дано задание изваять для нужд спортзала особо гигантский наглядный стенд. Трудовик выдал нам ящик шурупов и две фигурные отвёртки – «Крутите до конца урока». Для пущего удобства он вручил нам большую тяжелую ручную дрель с тоненьким сверлом – прежде, чем вкручивать шуруп, надо было просверлить дерево, чтобы ни фанера, ни каркас не треснули. Так мы и делали. Сверлили, а потом вручную вгоняли шурупы в дерево. Правда, когда первая десятка шурупов уже прижимала большую часть фанерного листа к каркасу, на наших ладонях уже радостным перцовым светочем нестерпимо обжигались мозолистые пузыри. Теперь уже было просто физически больно вкручивать шурупы – практически невозможно. Что делать? Одна из крестовых отвёрток была со сменным жалом - большого и малого калибра. И тут у нас родилась одна авантюрная рацуха - вкручивать шурупы при помощи ручной дрели и этого длинного жала: один держит шуруп пальцами одной руки, а другой рукой направляет жало в головку шурупа. И по команде его напарник крутит ручку воротка дрели. Попробовали – оказалось быстро и удобно. Дело заспорилось с невероятной быстротой – шурупы вкручивались легко и быстро. До конца работы оставалось уже совсем немного – шурупов пять, не больше, но случилось неприятное. Я уже держал шуруп двумя пальцами и только попытался направить жало в заветный паз головки шурупа, когда мой друг, не дождавшись от меня команды, лёгким и уже хорошо отработанным движением вдруг жадно провернул вороток дрели, немного навалившись телом на дрель. Жало отвёртки тут же соскочило с шурупа, так и не попав в паз, и отклонившись в немного в сторону, тут же проткнуло мне кожу ладони - как раз между большим и указательным пальцем, поближе к мясу. А Серёга, не заметив этого, всё продолжал налегать на дрель и медленно крутить вороток. Вращающееся жало теперь вдобавок проткнуло и лист фанеры с неприятным хлопком, словно новогодняя хлопушка за 12 копеек. Больно не было. Точнее было не настолько больно, как можно было бы представить. Просто очень неприятно. Самое противное было потом – это вынимать жало из проткнутой фанеры. Она так гадко скрипела, а жало отвёртки при этом мерзко дрожало. Потом Серёга, тихо причитая (чтобы не привлекать к себе внимания трудовика, а то двойку может поставить) вытянул жало и из моей ладони. Как мне тогда показалось, оно тоже противненько так скрипело. А потом из раны неожиданно для всех фонтанчиком брызнула кровь. Я только успел зажать место прокола двумя пальцами другой руки, как внезапно погас свет и…
Очухался я уже в кабинете трудовика, сидя на стуле за его столом, а он мне заботливо и негромко матерясь забинтовывал пораненную лапу. За такой авантюризм, нарушавшим технику безопасности, слегка пришедший в себя трудовик от души влепил нам с Серёгой сначала по подзатыльнику, а потом уже и по паре, выведя в итоге нам за последнюю четверть по трояку. А уж потом - уже дома и несколько позднее, я впоследствии получил нагоняй и от родителей, которые так и не узнали - за что же мне вдруг влепили пару под самый занавес учебного года. Ну к чему их волновать понапрасну – ведь живым остался и совсем не калекой. Подумаешь, дырка в руке…
И вот я, вспоминая тот давний случай школьной поры, сижу сейчас в ленинской комнате с виноватым видом и в растрёпанных чувствах перед дежурным врачом, который, задумчиво посвистывая в руке грушей тонометра, и пытается найти у меня жалкие признаки почему-то пропавшего пульса.
- Как ты себя чувствуешь? - интересуется врач.
- Да, вроде нормально, - я пожимаю плечами.
- Голова не кружится? Мошки перед глазами не летают?
В ответ я лишь отрицательно мотаю головой, в поисках мошек: нет, нет и нет.
Рядом, за соседним столом сидит спокойный Илья Цельш:
- Доктор! Ну как? Пациент жить будет?
- Будет! Будет! - врач с громким и протяжным треском разрывает нарукавную манжету тонометра, молча и снимает её с моей руки и задумчиво старается уложить всё это хозяйство со строптивой резиновой грушей в узенькую металлическую коробочку серого цвета.
- А размножаться, доктор, он сможет? – Илья уже улыбается и ехидно подмигивает мне.
- Если прямо сейчас его не напоите крепким чаем, - врач серьёзно посмотрела мне в глаза, - то навряд ли… только чай обязательно сладкий ему дайте.
С этими словами врач прошла из ленкомнаты в старшинскую и о чём-то там недолго беседовала с нашим ротным бомондом. Вскоре она ушла, а меня под сочувствующие взгляды зрителей центрального прохода (программа «Взгляд» еще не окончилась) препроводили в старшинскую, где до отвала отпоили-отмочили крепким и очень сладким чаем. Тут же на импровизированном консилиуме было решено завтра утром меня на зарядку не гнать, а позволить поваляться ещё полчаса в коечке, на зависть всем моим одноклассникам. Хотя, какая там зависть? Так противно и неудобно я себя, пожалуй, никогда более в жизни и не чувствовал…
И как я ни старался в то памятное утро найти позитива в своём освобождении от утренней зарядки, так ничего положительного в нём для себя и не нашёл. И к возвращению роты в спальное помещение, я уже встал, заправил коечку и, перекинув через плечо вафельное полотенце, не спеша пошлёпал в умывальник приводить себя в порядок. Вскоре вместе со всеми в умывальник быстро вошёл мой друг Вовка Стефаненко и, громко хлопнув меня, наклонившегося с намыленной харей под струю крана, по плечу, задорно рявкнул в самое моё ухо:
- Ну, Гидропонтий, ты вчера и дал стране угля!
- А что? – я уже смыл мыло с лица, но в одном глазу всё-таки предательски защипало… наверное стыд за вчерашнее, - все перепугались?
- Да никто толком сразу ничего и не понял, что же с тобой произошло на самом деле, - Вовчик лёгким, но уверенным движением хоккеиста слегка отодвинул меня от умывальника и, яростно отфыркиваясь и забрызгивая прохладной свежестью соседей в радиусе метра, приступил к личной утренней гигиене.
Как истый, но никем не признанный театрал, мой дружбан Вовка обожал в своих повествованиях делать продолжительные драматические паузы, коим отдавал предпочтение. Так что, помечая их многоточиями, я привожу дословно его рассказ:
- Ты сидел тихо и спокойно… а потом … голову вдруг уронил на грудь… я даже подумал, что ты просто-напросто заснул… или прикалываешься… толкнул тебя… мол, Гидропонтий, не спи, а то замёрзнешь… а ты словно гуттаперчевый, этаким змеем-ужиком медленно сползаешь по стулу, повторяя его рельеф и изгибы… я тебе: «Лёх, кончай прикалываться» … а ты так тихонечко и аккуратненько - кувырк под стул, и не отсвечиваешь… вот тут-то все и переполошились не на шутку… неужели ещё одного безвременно потеряли…
И было отчего переполошиться, ведь немногим ранее - за полгода до этой истории у нас в роте внезапно умер наш однокашник из четвёртого взвода - сразу же после отбоя. Это произошло ещё на первом курсе в марте 1988 года, кажется. Все сделали укладки на баночках и нырнули мальками в свои коечки, а тот что-то замешкался. Дежурный по роте, зайдя в кубрик, выключил свет и вышел в коридор, и вдруг тот курсантик ни с того ни с сего внезапно бухнулся на пол, так и не добравшись до своей люлечки. Конечно, тут же в четвёртом взводе поднялась суматоха. Вызвали врача. Ребят из этого взвода на время переселили в наш кубрик. Помню, что все в кубрике тогда сидели на коечках и дрожали, то ли от озноба, то ли от происшедшего. А Серёга Ц. по тогдашней юной наивности произнёс:
- Надо бы так сделать, чтобы этот случай не стал известен всему училищу…
Но немного позднее, на общем построении нам объявили, что этот курсант (фамилию которого я отлично помню, но вряд ли имею право обнародовать) умер от кровоизлияния в мозг практически мгновенно. Спустя пару дней с нашим бывшим однокашником прощалось всё училище. И всем тогда запомнилось его осунувшееся, потемневшее и жутко постаревшее лицо 60-летнего мужика…
-Даа, Лёха, - спустя несколько дней ко мне подошёл Шурка С. с третьего взвода, в лёгком смущении почёсывая нос, - в тот вечер так или иначе всё равно кто-то в нашей роте должен был рухнуть в обморок.
- В смысле? - не понял я
- Да в прямом! Я тогда стоял дневальным на баночке. И от увиденного по телеку… Ну, в общем стою и чувствую, что поплыл, и сейчас сползу по стенке на пол и потеряю сознание. А тут ты первым хлюпнулся в обморок. У меня от страха всё как рукой сняло! Если бы ты знал, как я тогда сам перепугался… - смущённо улыбаясь негромко произнёс Серёга.
Откровенно говоря, это признание было весьма дорого, ибо в нашей курсантской среде было негоже демонстрировать свою слабину и невольную субтильность, а уж тем более – откровенничать на подобные темы. А нашу роту позднее прозвали «десять негритят», как раз после трагической гибели старшины нашего класса Ильи Цельша, но я про это вам уже рассказывал.
Но с тех пор мне больше как-то не приходилось падать в обмороки… Но, как говорится: «Что было, то – было».
© Алексей Сафронкин 2022
Если Вам понравилась история, то не забывайте ставить лайки и делиться ссылкой с друзьями. Подписывайтесь на мой канал, чтобы узнать ещё много интересного.
Описание всех книг канала находится здесь.
Текст в публикации является интеллектуальной собственностью автора (ст.1229 ГК РФ). Любое копирование, перепечатка или размещение в различных соцсетях этого текста разрешены только с личного согласия автора.