Акварель размашистыми мазками ложилась на холст. Художник, словно дирижёр, управляя своей палочкой-кистью, создавал настоящую симфонию красок. Саша как завороженный следил за каждым движением мастера. На этом самом балконе, здесь и прямо сейчас создавалось настоящее искусство.
Между тем, Николай оказался достаточно общительным и открытым по своей натуре человеком, они с Сашей легко нашли общий язык. За время, пока новый знакомый нашего героя дописывал картину, оба успели рассказать понемногу о своей жизни.
Художник поведал о своей почти врождённой тяге к живописи, трудном детстве и частых путешествиях по самым отдалённым уголкам страны в поисках первозданной красоты.
Саша же весело делился историями из жизни в деревне, рассказывал о том, как начал свой творческий путь, и даже зачитал пару отрывков из своих произведений новому знакомому, что несказанно воодушевило того.
- Понимаешь, Сашка, тут такое дело, не каждый нынче умеет видеть. Бегут все, торопятся куда-то, по сторонам глазеют, а вот видеть – не видят, - Николай с загадочной улыбкой смотрел на хозяина квартиры. – А ты вот как считаешь, может и вовсе никто кроме таких как мы с тобой и не может УВИДЕТЬ?
Саша опустил глаза, не выдержав испытующего взгляда гостя. Вопрос его смутил.
- Я не знаю, - сейчас совсем не хотелось выкручиваться и лгать, он давно заметил, что его способность к созерцанию окружающей красоты постепенно угасла, как и чувство собственной исключительности, что с детства сопровождало его повсюду. – Точнее, я не уверен. Может чаю?
Тень высокомерной улыбки чуть тронула губы Николая. Он- то уже давно в себе не сомневался.
- Да, конечно, чай – это всегда здорово! – бросил он, отвернувшись к холсту. Работа над картиной была почти закончена, и дело оставалось за малым – прорисовать детали городского пейзажа.
За содержательным диалогом, так странно оборвавшимся, никто и не заметил, что время уже перевалило за полночь. Саша вскипятил чайник и налил себе и новому знакомому по чашке зелёного с жасмином. Ему почему-то очень захотелось как-то оправдаться перед Николаем.
- Я же говорил, что у нас с мамой сгорел дом? – начал он робко. – А у меня там всё было. Там вся жизнь моя с детства осталась. Сгорела.
Николай отложил кисть, и стал вдруг очень внимательно слушать Сашу, участливо кивая головой.
- В то лето я столько всего видел, столько всего пережил, но продолжал верить в то, что утру нос всем издательствам, которые не хотели печатать мои рассказы, покажу свой талант всему миру! Сейчас я понимаю, что это было так наивно, - Саша вздохнул. – Мама тоже изменилась. Закрытая стала. На неё, конечно, много навалилось сразу, нечего и говорить. Всё чаще сетует на то, что ерундой занимаюсь, рассказы какие-то пишу, вместо того, чтобы «серьёзно взяться за свою жизнь». Вот бы вернуться в то лето! Я бы всё исправил… Знаю, звучит совсем по-детски.
Он теперь редко с кем обсуждал то, что происходило на душе, поэтому доверить свои проблемы малознакомому Николаю, который навряд ли задержится в его жизни дольше, чем на этот живописный этюд, показалось Саше отличной идеей.
Гость же, в свою очередь, действительно проникся рассказом парня. И такая тоска вдруг защемила у него в груди. Перед ним вмиг замельтешили картинки его детства, где все вокруг твердили, что маленькому Коле никогда не суждено стать настоящим художником, ведь работа в котельной – единственный удел этого «уродца».
Где-то в глубине души Николай чувствовал, что может, нет, он должен помочь этому заплутавшему в темноте сомнений юноше. Он был на его месте, и сейчас точно знал, что сказать.
- Сашка, езжай-ка ты в свою глухомань. Вижу же, хороший ты парень, душевный, пишешь так, что слепой увидит, а глухой услышит. Вот только тебе нужно всё начать сначала. А не получится – так Россия то большая, где-нибудь точно отыщешь себя!
Картина наконец была завершена.