Разговорчивый сотрудник ФСИН — редкость. Обычно представители ведомства избегают контактов с журналистами. Но мне удалось разговорить одного из них. Моя интервьюируемая уже полгода работает в СИЗО психиатром, повидала разные стороны жизни арестантов и согласилась рассказать свою историю.
— Что вы с ним творите? Разве не видите — он болен? — в ужасе кричала я в маленькое окошко массивной стальной двери. По ту сторону лежал заключённый — в самом углу камеры, прямо у параши. Совсем недавно к нам в СИЗО привезли подозреваемого с алкогольной энцефалопатией. Проще говоря, мужчина много лет пил, и его когнитивные способности настолько снизились, что он напоминал домашнее животное, которое мечется по углам и ходит под себя. Это был мой третий рабочий день. Случайно заглянув в «кормушку» камеры — окошко для подачи пищи, я увидела, как над ним измываются сокамерники, и завопила:
— Зачем вы унижаете тех, кто вас слабее? Вы… — закончить фразу я не успела, меня одёрнул мой коллега и увёл от камеры.
— Ты не рыпайся, тут свои понятия. Ты ничего не исправишь.
ДОРОГА К СИЗО
Меня зовут Настя, мне 24 года. Последние несколько месяцев я ставлю диагнозы жуликам, купирую буйных и раздаю таблетки насильникам в одном региональном СИЗО.
Занятие увлекательное — куда интереснее, чем работать в простой больнице. Спецконтингент, как тут называют пациентов, — это обязательно высокая концентрация невменяемых личностей: психопаты, наркоманы с психоповеденческими расстройствами, алкоголики и люди, склонные к криминалу. Так что для человека в белом халате, вроде меня, всегда найдётся подходящая работа.
На собеседование в СИЗО я пришла уже с небольшим опытом - успев несколько месяцев, параллельно с учёбой, потрудиться в местной психиатрической больнице. Со мной разговаривала девушка в халате поверх формы. Увидев её, я сразу же захотела когда-нибудь тоже получить погоны, и быстро согласилась на все условия. Следующие три месяца меня проверяли в ФСБ, а летом я, наконец, вышла на работу — и в первый же день почувствовала себя беспомощным ребёнком. У меня не было пропуска, и, как наёмный, сотрудник я не могла открыть ни одну дверь. А чтобы попасть в медчасть, нужно преодолеть пять решёток с замками. Приходилось искать людей в погонах:
— Здравствуйте, я ваш новый врач, а куда мне идти, что делать? — металась я от одного к другому. Они смотрели на меня снисходительно, некоторые смеялись, пока я с трудом пыталась сосчитать звёздочки на погонах..
КОРИДОРЫ И ПОСТАПОКАЛИПСИС
На КПП меня всегда просят сдать телефон — и внутри я оказываюсь уже без главного достижения цивилизации. Потом меня фотографируют, чтобы распознать лицо на специальном устройстве, вручают ежедневный пропуск с отпечатками пальцев. А под конец каждому сотруднику выдают тревожную кнопку. Она всегда лежит в кармане на случай ЧС.
Через пару дней я впервые столкнулась и с поведением заключённых. Идя по коридору мимо «локалки» — небольшого пространства в коридоре, огороженного клеткой, куда сгоняют заключённых, чтобы их куда-то переместить, — я услышала освистывания, похабности и оскорбления в свой адрес. От обиды в тот момент я почти заплакала. Поднялась в медчасть, а коллеги в ответ рассмеялись: «То ли ещё будет, привыкай. Здесь так плакать из-за каждой мелочи не надо». С того дня они стали учить меня отшучиваться.
Наш СИЗО — квадратное здание без окон. Внутри — лабиринт, как из компьютерной игры: однотипные мрачные коридоры, темнота, серость, низкие потолки и узкие лестницы. Пахнет сигаретами и подъездной сыростью. Кто-то скажет, что атмосфера удручающе мрачная, но мне даже нравится. Ведь СИЗО — абсолютно другой мир. Возвращаясь с работы, я чувствовала свою избранность: кому ещё удавалось побывать свободным человеком за высокими заборами и запертыми дверьми, посмотреть всю эту кухню изнутри?
ЛЮБЯТ ВРАЧЕЙ И ЕДЯТ МЕЛ
Заключённые любят ходить по врачам и жаловаться на что угодно. Диагноз и справка могут освободить их от поездки в суд и позволить ещё несколько дней пожить в СИЗО, где один день заключения приравнивается к полутора в колонии. Поэтому многие идут на всевозможные ухищрения, чтобы попасть к врачу и получить таблетки. Некоторые добиваются, чтобы их признали психически неуравновешенными и отправили не в колонию, а в психдиспансер, откуда потом можно быстрее и легче попасть на волю. Когда жалобы попадают на видеорегистратор, приходится давать какие-то таблетки, но мы прибегаем к хитрости: нельзя же просто так разбрасываться препаратами, поэтому покупаем обычный глюконат кальция (мел) и даём им — и чаще всего срабатывает эффект плацебо.
После обеда начинаются мои приёмы. Ко мне человек попадает, когда становится опасен для себя и окружающих. В первую очередь к психиатру идут заключённые с попыткой суицида, потом люди с психозами. Если в обычной больнице пациент заходит к тебе в кабинет, садится — и ты начинаешь осмотр, то у нас нужно писать заявление, чтобы офицеры под конвоем привели тебе нужного заключённого. Пациента обыскивают и сажают в клетку, через неё мы и разговариваем. Когда заключённого некому вывести или вызов срочный и кому-то плохо, осмотр проводится прямо в камере, через «кормушку».
Тяжелобольных не так уж и много. За несколько месяцев в СИЗО был всего один человек с шизофренией. В основном я работаю с наркоманами: каждый третий пациент — с психоповеденческими расстройствами от героиновой зависимости. К нам они попадают во время ломки. В такие дни постовые через каждые пять минут вызывают меня к камере, потому что заключённого выкручивает, он бьётся, кричит: «Дайте мне хоть какую-то таблетку, чтобы я не мучился!» Но, как все знают, от ломок нет таблеток, только «доброе слово» врача: «Переживай это сам! Когда кололся, ты знал, что тебя ждёт».
АРЕСТАНТСКИЙ ФЭНШУЙ
Но иногда я всё-таки сопереживаю тем, кто к нам попадает.
Однажды я проводила первичный осмотр. Среди вновь прибывших оказался молодой парень лет девятнадцати: хорошо одет, с грамотной речью, видно, что не маргинал, как большинство, а социально адаптирован. У него был испуганный взгляд, как у ребёнка, который хочет поскорее вернуться к маме. Я аккуратно попыталась его успокоить.
— Ты меня не бойся, я тебе ничего плохого не сделаю. Как ты тут оказался?
Он назвал «народную» статью 228. Пожал плечами, похныкал, произнёс досадливо: «Так вот вышло» — и мне его так жалко стало. Я видела, как ему страшно, и понимала, как зыбок социальный мирок, который мы выстраиваем. У этого парня были хорошие перспективы, он учился в университете, а теперь — годы в заключении и судимость. А с ней на хорошую должность путь закрыт.
Отдельные эмоции у меня вызывают молодые матери, которые родили в СИЗО. Им выделяют отдельные камеры с хорошими условиями, но, если ребёнку исполняется три года, а мать всё ещё в СИЗО, его забирают в детский дом — до тех пор, пока она не выйдет на свободу.
Условия в СИЗО оказались не такими ужасными, как я представляла. Кто-то, конечно, ютится в катакомбах, но другие живут в отремонтированных камерах. Часто всё зависит от статуса заключённого: есть даже одиночные или парные камеры для «важных особ», например бывших сотрудников органов, которых по закону необходимо содержать отдельно. Во время осмотра постовые проверяют, не завелись ли крысы, контролируют скоропортящиеся продукты и простукивают трубы, чтобы в них не прятали запрещённые предметы.
Понять статус заключённого можно по холодильнику. У одних там не хранится ничего, кроме чая, сахара и сигарет, а у других такие продукты, которые даже я не могу себе позволить на гражданке. Скажем, в нашем СИЗО сидит мужчина, который сжёг свою бывшую жену, тёщу и двух детей, чтобы не платить алименты. Его отец — какой-то богатый предприниматель, судебный процесс откладывают уже десять лет. Всё это время он пытается доказать следствию, что невменяем, а его адвокаты подают бесконечные жалобы и ходатайства, чтобы его не отправили на зону, а продолжали держать в СИЗО. К слову, камера этого VIP-заключённого обставлена лучше, чем моя квартира: кровать вместо шконки, дорогой холодильник, плазма с кучей каналов.
УЧАСТЬ НАСИЛЬНИКА
Люди, которые сидят за статьи, связанные с изнасилованием, подвергаются жестоким гонениям среди сокамерников. При мне бывали даже убийства. Одного разорвали в первый же день — за то, что он напал на трёхлетнюю девочку. На него накинулись почти сразу — заключённые каким-то образом знают всё друг про друга.
Бывает, что осуждённые по статье за изнасилование обращаются ко мне и пытаются манипулировать. Один такой очень часто просится ко мне на приём, говоря: «Беседы с вами, как исповедь у священника».
Он постоянно пробует надавить на меня, жалуется, что ему будет плохо: «Вы же понимаете, что меня там ждёт? Напишите мне диагноз». Я смотрю на него — и всегда задаюсь вопросом. С одной стороны, я не имею права судить кого-то, я не знаю, справедливо он сидит или нет, но именно из-за таких настойчивых уговоров и манипуляций я отказываю. Жалко и мерзко смотреть на насильников, которые ещё совсем недавно показывали свою силу, а сейчас сидят передо мной, врут и скулят, пытаясь спасти себя.
Одними разговорами не обходится. Спецконтингент любит угрожать и выдвигать условия: «Слышь, лепила (так они пренебрежительно называют врачей) Давайте вы нам кое-что сделаете — и на воле вас никто не тронет».
Недавно со мной был случай. Выходной день, я — один дежурный врач по СИЗО. Поступил вызов из камеры, где сидит заключённый Иванов, который был осуждён за изнасилование и теперь всеми силами пытался избежать отправки в колонию. Жалуется: «Сердце сильно стучит о грудную клетку». Меня это разозлило: каждый день он выдумывал новый диагноз, а мы обязаны были тратить время и реагировать серьёзно. Я ответила, что симптомы звучат не очень правдоподобно, и попросила его подробнее описать их. Разговор был через «кормушку» и в присутствии постового. Несмотря на это, Иванов схватил меня за руку, стал орать и крыть матом.
Постовой бросился мне на помощь, а за такое поведение заключённого из его камеры изъяли телевизор и вентилятор. В итоге за это Иванову досталось от сокамерников, а через несколько дней его наконец этапировали в колонию.
ОНИ ВСЁ ЗНАЮТ
Каким-то загадочным образом заключённые очень много знают обо всех, кто с ними работает. Несмотря на медицинские маски у нас на лицах, закрытые татуировки и попытки скрыть личность, они порой могут сказать, где ты живёшь и в какие магазины ходишь. В такие моменты становится страшно — даже не за себя, а за близких. Один раз мы с подругой сидели в парке, к нам подошел какой-то чушка (малограмотный человек) и захотел познакомиться. Когда я послала его, он начал: "а я всё про вас знаю, вы в сизо работаете". Не знаю, может, он раньше сидел, но мне стало очень жутко.
Не знаю откуда им всё это известно, но у заключённых хорошо налажены свои каналы связи. Они обмениваются записками (по-ихнему - малявами), убалтывают постовых, перестукиваются по стенам, подслушивают через трубы и перетягивают кони (веревки с крючками) через камеры или туалеты. Везде есть глаза и уши, и именно поэтому начальство учит нас не распускать язык на работе. Говорят, что у заключённых даже есть специальный человек, который ведёт книгу учёта по всем, кто когда-либо сидел или работал в СИЗО. Каким образом назначают этого человека — неизвестно. Где они хранят книгу — секрет. Её ни разу не находили при обысках, вот такая легенда.
ПРЯТКИ СОТРУДНИКОВ ФСИН
За эти месяцы больше всего меня впечатлили люди, которые работают в СИЗО. Большинство моих коллег, как и я, — социопаты. Думаю, с другим характером работать в таком месте было бы невозможно. А так на работе я быстро влилась в коллектив, оказавшись в водовороте как-то чёрных шуток, дружеских подначек и мемов. Наверное, главная черта всех людей, которые работают в СИЗО, — солидарность: мы все друг за друга горой. Если человек столкнулся с какой-то проблемой, за него глотку порвут и постараются выгородить.
Моя работа учит меня, что не всегда нужно показывать всю себя. Работа в таком учреждении — это постоянная игра в прятки. Приходишь на работу, прячешь татуировки и длинные волосы — и вот ты уже грозная тётенька, которая скоро получит погоны. На воле ты никогда не скажешь, что тот или этот человек работает в изоляторе или колонии, потому что сотрудники могут маскироваться и просто наблюдать со стороны. Ведь чем меньше про тебя знают, тем меньше пытаются вмешаться в твою жизнь и как-то на неё повлиять. Преимущественно поэтому сотрудников ФСИН редко можно встретить в соцсетях, они не ведут активную жизнь в интернете.
***
Когда я закончу ординатуру и получу сертификат по психиатрии, планирую аттестоваться у специальной комиссии и получить погоны. Тогда я стану полноценным психиатром и смогу заниматься только этим, а не бегать по пищеблоку.
Полная версия моей статьи: https://batenka.ru/protection/police/psychiatrist-in-uniform/