Давно это было, ещё в сороковые годы прошлого столетия, до войны. Тогда автомобилей-то в Шории, почитай, почти не водилось, в дальние посёлки или ближние, газеты или письма - всё на лошадях, всё на них, сердешных.
Вот и Николай Сузрюков однажды отправился из Джелсая на коне верхом, с рюкзаком на спине в Таштагол - людям за пенсией и себе за получкой. Трубку искурил - Ингол, две искурил – Таштагол. Деньги до реформы 1947 года большие были, полный рюкзак получился. Правда, и народу тогда в Джелсае было не в пример сегодняшнему дню: там золотишко мыли, школа, клуб, – всё своё было, на месте. Вот народ и приживался.
Вот, значит, получил Сузрюков деньги, на коня – и домой. А как с деньгами мимо магазина проедешь? Да никак! Вот и Сузрюков спешился у магазинчика, прикупил себе на дорогу пол-литровочку – и вперёд.
Теперь уже без остановок, чтоб засветло доехать с деньгами-то. Полбутылки выпил – Ингол, а там и до дома рукой подать. За Александровкой свернул с проезжей дороги влево, на узкую тропочку, что по Тютюню вела в Джелсай. К этому времени и водка, и равномерное покачивание так разморили, что ехать уже не было никакой возможности. Слез с коня на небольшой полянке, коня пустил попастись и отдохнуть, рюкзак повесил на дерево и сам улёгся под ним на мягкой траве, как на перине. Хотел часик- другой отдохнуть, да продрых до вечера.
Подскочил, глаза продрал – коня нет, рюкзака с деньгами нет (заспал он, что на дерево-то рюкзак привесил), и такой ужас его охватил, что последнюю память отшибло: помнит – ехал, помнит – пил, дальше – как отрезало. Кое – как сообразил, где он находится, в какой стороне, побежал рысью по тропочке: надеялся, что конь домой пошёл и что рюкзак при нём. Конь, действительно, у дома оказался. Стараясь, чтоб никто до поры из односельчан его не увидел, проскочил Николай в дом: может, жена прибрала рюкзак. Но когда приспросился, жена его такой вой подняла, что он понял: не притворяется. Кое-как успокоил. Хотел сразу в тайгу повернуть на поиски, да соседи зашастали, почему, дескать, конь один пришёл и где Николай припозднился с пенсией. Жена отбрёхивалась как могла, а Николай до ночи просидел за занавеской. Страшные мысли крутились в его голове всю ночь, даже о чердаке малодушно подумал. Он понимал: от тюрьмы не отвертеться. Прощай дом, прощай семья… Заплакал тихо Николай в подушку и вдруг ясно, словно со стороны, увидел себя, как вешает рюкзак на дерево.
2.
Не знал Николай, что по этой короткой к Джелсаю дороге уже после того, как он убежал домой, ехали отец и сын Шарагашевы. Увидели мужики рюкзак на дереве и приняли издали за глухаря (и то правда, в тайге на ветках глухари чаще попадаются, чем рюкзаки). Выстрел - «глухарь» не взлетел, не упал. Что такое?! Подъехали, достали и заглянули. А там, боже ж ты мой, клад: чуть не доверху, прямо в опоясках, новёхонькие пачки денег… Шарагашевы рюкзак почтальонский узнали, но не воровали же они?! До дому добрались, рюкзак в подполе спрятали и решили про всё молчать. Вот только выпить сильно захотелось. Но ночь, никуда не пойдёшь, не поедешь.
3.
Едва развиднелось, Сузрюков, прячась в картофельной ботве, отправился на место отдыха, (он боялся, что пенсию начнут требовать). Вот это, кажется, дерево: трава примята, окурки… Однако рюкзака нет, значит, не это место. Искать надо, искать… Ох и полазил он по тайге в этот день. Домой ночью вернулся. Решил: завтра рано утром поедет в Таштагол властям сдаваться…
4.
У Шарагашевых этот день прошёл куда веселее, сын с утра сгонял в магазин в Кичи (для конспирации), отоварился сразу ящиком водки, и гулянье началось: никто не ушёл из их дома в тот день трезвым. Шорцы удивлялись: откуда только у Шарагашевых, которые от получки до получки без долгов не доживали, столько денег на угощение нашлось. А те, хоть и пьяные были в зюзю, про находку молчали, только знай себе ныряли за бутылками в подпол. Но один раз сынок всё же не сдержался, всё же болтнул загадочно: «Вы пейте, у нас денег - до Пороса и даже до Тарлашка дорожка постелить хватит!». Народ фразу не понял, но запомнил.
5.
Утром сразу с двух дворов выехали два конника, молча кивнули головами друг другу в знак приветствия и разъехались: Сузрюков – каяться и кару принимать, Шарагашев-младший в Кичи за водкой, чтоб праздник было чем продолжить.
Вернулся Сузрюков вечером в сопровождении двух милиционеров. По дороге он показал место, где, предположительно, спал, дерево злополучное… Приехали в деревню, а там на широком, заросшем лебедой и крапивой дворе шарагашевском драка вседеревенская, перепившийся народ волтузил друг дружку чем попадя, вой, крики, рожи в кровище… Милиция туда – народ шустро разбежался. Что было делать милиционерам? – Естественно, хозяев допросить: по какому случаю гулянье такое в будни закатили, побоище устроили почему.
Как Шарагашев-старший на пороге власть увидел, так молчком в подпол полез. Он подумал, что Сузрюков догадался как-то, потому и с милицией пришёл. Стало быть, нечего отпираться, обыск сделают - и каюк. Надо вперёд, чтоб чистосердечное, стало быть, признание получилось.
Вылез он с рюкзаком и упал на колени – нате, только простите.
…Судили показательным судом всех троих (и раззяву, и похитителей) в просторном деревенском клубе. Народу натолклось… И с ближних Кичей, и с дальних. Хотел отец сына от тюрьмы отвести, шибко уверял, что сын ни рюкзака, ни денег не видел. Но народ из зала возразил: «Видел-видел, он ещё хотел деньгами дорожку на Порос стелить…»!
Учитывая, что деньги пропитые вернули (мужики, кто посовестливее, внёс, да Сузрюков свою зарплату, да Шарагашев-старший свою пенсию), отделались мужики легко – по два года лагерей.
А не пей!
Автор текста: Людмила Семёновна Сафонова
