Не прошло и двух лет, как от горя сгорела Магиш. От слез и переживаний она высохла и превратилась в старуху. Последние дни перед уходом она уже ничего не хотела. Просто лежала и смотрела в одну точку. Ушла тихо, слез у неё уже не было. Все выплакала за два года. Осталась сиротой дочь Рахиля. Совсем ещё маленькая девочка.
А тут пришло письмо от Магаша
"Последнее время мне что-то нездоровится. В городе у меня так много дел, что я приехать никак не могу. Был у доктора и жду его заключения. Не знаю, как поступить дальше: остаться лечиться в городе или же, получив указания врача и лекарства, вернуться домой? Очень, нуждаюсь в вашем совете!"
По природе скромный и деликатный, Магаш не пишет отцу: «Приезжайте!» Но его желание видеть отца сквозит в каждой строке. Аюп попробовал успокоиться, обдумать все обстоятельно, сел даже пить чай, но не смог. Сердце его колотилось, холодный пот выступал на лбу. Он то вставал, то садился, то снова вставал.
«Опять горе надвигается! Опять призрак смерти передо мной. Единственная радость жизни моей, только начав цвести, — уже вянет; опора утомленного сердца, ужели она надломилась? Только начали созревать плоды отцовского воспитания, неужели и он, Магаш, не успев ничего совершить, исчезнет? "
Всю ночь Аюп так и не заснул, все ворочался с боку на бок. А на утро стал собираться в город.
Та зима выдалась очень холодная и ранняя. Уже с начала ноября давили сильные морозы. Но это не остановило отца, так беспокоившегося за сына.
Подъехав к дому, где жил Магаш, сани остановились. Навстречу выбежал джигит. Аюп сперва даже и не узнал одетого по-городскому джигита, пока тот не поздоровался нарочито бодрым, веселым голосом. Аюп ожидал увидеть сына в постели, и теперь, глядя, как быстро он сбегает вниз по лестнице, слыша его звонкое приветствие, радостно подумал, что Магаш, наверное, поправляется.
Хотя Магаш в этот вечер умышленно переводил разговор на другое, Абай не переставал выспрашивать его о болезни и докторах. Насколько сведущ тот врач, у которого лечился Магаш, можно ли на него всецело положиться?
А Магаш, поглощенный заботой об отце, уже не думал о себе. «Если со мной, не дай бог, что-нибудь случится, рухнет его опора, последняя его надежда развеется в прах. Выдержит ли он это, переживет ли?
И при мысли о страданиях отца впервые за свою болезнь Магаш почувствовал, как тяжелая душная волна подкатилась к его горлу. Задыхаясь, он мучительно удерживал слезы, вот-вот готовые хлынуть из глаз.
Весь месяц Аюп был рядом с сыном. Но надо было уже ехать в аул. Морозы по-прежнему были сильные, а Магишу становилось все хуже. Врач только одно посоветовал, увозить его и отращивать кумысом.
Теперь, когда его любимый сын Магаш оказался в смертельной опасности, Аюпу порой представлялись страшные видение холодной, безбрежной пучины. И в эти тяжелые дни и разразилось горе, нависшее тучей над Аюпом — горе, которого давно ожидали и которому уже покорились. Магаш, оставшись в комнате вдвоем с отцом, собрав последние силы, попрощался с Аюпом. Видимо, он жалел отца, исхудавшего, упавшего духом перед лицом неизбежного. Держа своими прозрачными сухими руками широкую ладонь отца, тихонько гладя ее, Магаш еле слышно шептал: Ага, ваша печаль — печаль многих… Многие будут рядом с вами… Пусть приходится расставаться с близкими… родными… Но с народом вы никогда не расстанетесь… Не уединяйтесь в горе… Всегда помните: родной народ с вами.
Аюп все понял. Наклонившись, он прильнул своим широким лицом к лицу умирающего и долго целовал его покрасневшие от слез веки.
— Светик мой! Все, что ты мне сказал, я навсегда сохраню в своей памяти!
С тех пор Магаш начал угасать… Надежды уже не было, все ждали. И вот в юрту забежала прислуга.
-Зовут
И все поняли. Заплакали ребятишки, дочка Абиша и двое самого Магиша. Аюп подскочил с лёгкостью, как в молодости, но тут же его ноги подкосились и он не мог сдвинуться. Гульжан поддержала его под руку и ей показалось, что он состарился сейчас, на глазах. Страх объял ее. Она никогда не видела на лице мужа такого бессмысленного выражения, такого блуждающего взгляда.
Мысленно повторяя про себя: «Боже мой, сохрани его самого… Аюпа сохрани, как бы он не помешался!» — бледная, без кровинки в лице, она побежала вслед за мужем.
Магаш, почувствовавший, что это отец пришел к нему, сделал ему слабый, едва уловимый знак — чуть-чуть шевеля костенеющими пальцами неподвижно вытянутой правой руки. С уст его вместе с последним дыханием сорвался внятный шепот, достигший ушей Абая:
— Отец… вот он… мир… — И дыхание оборвалось. Магаш отошел.
Всё громко зарыдали.
Когда все кругом вопили и плакали, Аюп впал в невменяемое состояние. Он не проронил ни одного слова, ни одного вскрика — молчал, как немой. Только из неподвижных, широко открытых глаз глядел ужас да непрерывно лились слезы, то медленные, крупные, как горох, то сплошным, внезапно хлынувшим потоком.
И он перестал понимать, что делается вокруг.
Оплакивать покойного хлынули толпы оборванных бедняков. У кого еще остались кони, приезжали на конях. У кого была хоть какая-нибудь еда, приносили ее с собой. У кого не было ничего, тот шел пешком с пустыми руками. Нескончаемой вереницей тянулись люди в изношенных шубах, в рваных чекменях и стоптанных сапогах, люди с изнуренными, морщин.
Хотя и был траур, но темные мысли и мелочные соображения никогда не покидали сородичей Аюпа, с которыми он боролся за права бедняков, и они вслух осуждали бедняков:
— Под видом сочувствия подбираются, к еде, на подаяние рассчитывают! — говорили они с холодной насмешкой, глядя на плачущих людей.
Но Аюп верил, что именно эти бедняки искренне разделяют его горе. Эти безвестные люди стояли особняком от гордых сородичей, кунанбаевцев и иргизбаевцев. Им есть о чем плакать и сокрушаться, и это понимают только два человека из всего многолюдного сборища: Аюп и приемный сын Дармен.
Да, у простых людей, приходящих плакать с Аюпом, было о чем горевать! К человеку, другу народа и сыну народа, пришел народ, чтобы кручиниться вместе об общих утратах.
И Аюп вдруг ясно понял, что это они оплакивают его душу. Ему больше незачем жить
"Да, так оно и есть… Это правда… Я должен умереть… Вот это все и есть моя смерть!. Эта мысль произвела в Аюпе разительную перемену. Его слезы мгновенно высохли. Он больше не плакал.
Перед ним совершались его собственные поминки. На всех людей и на жизнь вокруг он смотрит глазами отошедшего, глазами человека, дыхание которого прекратилось. Теперь он совсем замолк.
Душа его сдалась, перестала бороться…
А на двенадцатый день сородичи рискнули сообщить Аюпу ещё одну весть. Его самый ближайший, самый родной и близкий друг умер от тифа.
Услышав о новой потере, Аюп вышел внезапно из своего безразличного состояния и громко зарыдал. Долгое время он не мог остановиться. Дух его рухнул, ему казалось, что его неудержимо влечет в бездонную пропасть.
Оплакав дорогих ему людей высоким поэтическим словом своим, он снова впал в свой непонятный недуг.
Аюп умер на следующий день после сорокадневных поминок по Магашу.
Горячее биение большого сердца остановилось.