В эту зиму бабка Василиса что-то совсем занемогла, ослабела, ноги всё чаще стали напоминать о том, что годики на девятый десяток шагнули.
Соседка, на пяток годков моложе Василисы, помогала ей поперву подняться с кроватки, ждала, пока Василиса хоть сколь-нибудь расходится, до кухни добредёт, печку растопит да стряпать начнёт, потом уж и домой, свою печку растоплять. Двое они в деревне жили, потому и отговаривала она Василису от того, чтобы сыну сообщить. Аргумент был железный:
- Кошки у тебя… Их-то в город всяко не возьмут. И что?
- А покормишь, поди, не дашь животинам сдохнуть… А я чуток оклемаюсь и домой!
Так судили да рядили до тех пор, пока почтальонка не прознала про их сиротское бытье, тут же сыну Василисы позвонила, что в деревне у матери не жизнь, а поле брани.
Пашка, конечно, тут же приехал, приказал матери:
- Собирайся!
А она взмолилась:
- Пашка, а Сибирку-то с Яшкой куда? С собой?
- С собой? С ума сошла, у нас там Лёва-барин, он не переживёт, если я ещё и этих двух привезу. Нет уж, пусть как-нибудь здесь зимуют. Я денег оставлю, пусть бабка Саня их покормит…
Саня, конечно, не решилась Паше возразить, деньги взяла, но про себя подумала: «Ишь, какие ловкие, сами по городам, а Саня тут живи одна, как хочешь, да ещё и скотину ихнюю обряжай…»
Отбыла бабка Василиса, с тяжёлым сердцем отбыла, да куда денешься.
И началась у Сибирки с Яшей другая жизнь. Бабка Саня только неделю их и покормила, а потом и сама как-то сдала, сникла и вскоре была увезена в город, в пункт временного проживания для стариков.
Сибирка с Яшкой сначала ползали по дворам да сараям, мышей ловили, вернее, Сибирка ловила-то, она была молодая и ловкая, но одна никогда не ела, Боже упаси, каждой мелочью с Яшкой делилась, баба, она баба и есть. А Яшка сразу раскис и сдался, лежал на завалинке, протаяв снег, и с тоской глядел на дальний берег водохранилища, где каждый день кучковались рыбаки, постепенно разбредаясь по льду и замирая там чуть ли не до самых сумерек.
И вот однажды Сибирка, будто поймав тоскливый взгляд Яшки, поползла к людям. Со стороны, если бы кто увидел, решил бы, что кошка ненароком умом тронулась, одна голова торчит над сугробом, а она таранит. И добралась! По тропочке, по тропочке прокралась до крайней лунки, схватила в зубы рыбёшку, валявшуюся на льду, и побежала. Тем же сугробом ползла с рыбинкой в зубах, рыбаки заметили её, удивились, некоторые подбадривать свистом начали, чем напугали её до умопомрачения.
Но наступило утро, и Сибирка поползла снова. Рыбаки были настороже и, как только она появилась, начали кидать ей разную мелочь. Теперь уже Сибирка ела прямо на льду, не торопясь, но последнюю рыбину всё равно брала в зубы и тащила Яшке.
Каждое утро рыбаки ждали Сибирку, тревожились, если долго не появлялась, у них со временем даже традиция появилась, первую пойманную рыбушину кошке кидать, да не просто так, они следили, чью она сразу в зубы возьмёт, тому, значит, в этот день удача будет. Не знаю уж, совпадало это с реальностью или нет, но для Сибирки с Яшкой это стало спасением, они благополучно перезимовали, да не просто перезимовали, а вышли из зимовки гладкими и весёлыми. Последнее время даже Яшка начал спускаться на лёд, сам себя кормил, хотя Сибирка продолжала таскать рыбу в деревню и закапывала её в сугроб. Она делала запас, будто чувствовала, что близкое весеннее солнышко прогонит рыбаков, а им с Яшкой надо будет до лета продержаться, до приезда бабки Василисы.
И продержались ведь, в мае приехала домой Василиса, да не одна приехала, а с внуком, с приглядом, как говорила она возвратившейся следом соседке. А сколько у неё радости от встречи с кошками было, так и передать невозможно.
Дорогие читатели! Буду благодарна за лайки, комментарии и репосты!