В ее родной Испании думали, что она погибла
Татьяна Харламова, сестра знаменитого хоккеиста Валерия Харламова — один из самых близких людей легендарного нападающего. В 2020 году она дала большое интервью обозревателю «СЭ» Игорю Рабинеру и рассказала уникальные подробности жизни спортсмена.
Отрывок о родителях Татьяны и Валерия — в материале ниже.
— Ваша мама много вспоминала, как в 12 лет приехала в СССР из Испании?
— Особо нет. Единственное, что говорила — в Одессе жила в детском доме. Отношение там было хорошее, но все равно не то. Потому что в Бильбао она жила в прекрасных условиях. Родители у нее были очень обеспеченные. Но, когда началась гражданская война, дед был на стороне революционеров, а бабушку посадили в тюрьму. И мама, пионерка, оказалась на улице. У меня где-то до сих пор хранится ее пионерская книжечка.
За ними гонялись. Бильбао, Сан-Себастьян, Сантандер, то есть страна басков, — это был самый эпицентр гражданской войны. И детей старались спасти, отправляли их в Советский Союз целыми пароходами. Правда, родственники все равно обвиняют бабушку с дедушкой, что не спрятали ее, что разрешили уехать. Но как знать, что бы с ней было, где бы она оказалась.
— Мама ведь 20 лет ничего не знала о судьбе своих родителей?
— Да, с 36-го по 56-й. Какая там была история! Когда испанских детей во время войны эвакуировали из Саратова в Тбилиси по Волге, было три парохода. Два попали под фашистскую бомбежку. И в Испанию сообщили, что все дети погибли. А мама — единственный ребенок в семье.
— То есть дома ее заживо похоронили?!
— Да. А она была на третьем пароходе. И когда в 53-м умер Иосиф Виссарионович, испанцам открылась дорога домой. Еще когда закончилась война, повзрослевшие дети хотели уехать. Но Сталин сказал: «Мы брали детей у республики — республике и отдадим. А там — Франко». И только когда Сталина не стало, Красный крест стал заниматься этим вопросом. И однажды эта организация договорилась с советским правительством: кто хочет поехать на родину — пожалуйста. Так дедушка с бабушкой и узнали, что их дочка жива.
Мы с Валеркой и мамой поехали в 56-м первым же пароходом из Одессы, «Крым» назывался. Момент приезда в какой-то город на Гибралтарском проливе вижу как сейчас. Огромный коридор. С одной стороны — те, кто приехал, с другой — те, кто встречает. Между ними — железные ограждения. Надо же проверить документы, соблюсти формальности.
Так получилось, что мама увидела через эти ограждения в толпе своего отца, нашего дедушку. И как закричит! И они бегут друг другу навстречу, и перепрыгивают через все преграды. И потом все — за ними. И людей уже никто не может остановить.
От Москвы до Одессы ехали поездом, и уже там был корреспондент из Испании, который записывал интервью — в том числе с мамой. И успел пустить в эфир передачу еще до того, как они приехали. Это было событие.
— В Одессу же вас провожал отец. Насколько сложно ему было отпустить вас из Союза на целый год, который вы в Испании провели?
— Мы уехали не на год. Мы уехали насовсем. Иначе не разрешали.
— Постойте. То есть вы...
— Да, официально это была эмиграция. Воссоединение семьи. Только мама-то, хоть и скучала по Испании, с папой расставаться не хотела, да и он бы нас просто так не отпустил.
— Так поехал бы с вами.
— Если русских женщин с мужьями-испанцами отпускали, то русских мужчин с женами-испанками — нет. Только поэтому папа и не поехал. Но родители договорились. Они заранее согласовали условную фразу в переписке, которую напишет мама, и отец будет знать: все, надо запускать процесс возвращения. И тут же напишет в Красный крест письмо с требованием вернуть детей, а поскольку дети маленькие — то вместе с мамой.
Однажды эта фраза в письме появилась. У нас-то с Валеркой все там было отлично. А вот за ней полиция следила. Скажу вам больше: все мужчины-испанцы, кто уехал из СССР, вообще прошли после возвращения через тюрьму! Женщин в основном не трогали, но наблюдение за ними вели. Маму не арестовали еще и потому, что у нее двое детей. Ну и дедушка влиятельный. Но в какой-то момент — допекло. Вернуться в Союз хотели многие, но некому было написать такое письмо в Красный крест, как папа.
— По телефону-то с ним хотя бы удавалось разговаривать?
— Да, он звонил с Главпочтамта. Не каждый день, конечно, но раз в месяц удавалось переговариваться. И мы по папе очень сильно скучали. Дело в том, что он нами очень сильно занимался. Спорт, всякие поездки ... Организатор потрясающий был!
— Читал, что для мамы последней каплей было приглашение на радио якобы на программу о советских переселенцах, где ей прямо перед эфиром всучили и пытались заставить прочитать что-то антисоветское. Она отказалась и ушла из студии.
— Да. А еще к ней иногда подходили и говорили: «Покажи хвост». В понимании некоторых людей, если женщины ходили в красных косынках, у них должны были быть хвосты.
— Мама сильно тосковала по родине, пока барьеры были закрыты?
— Конечно. Единственное, что спасало, — испанский клуб. Он располагался там, где раньше был клуб Чкалова, а уже после развала Союза образовалось какое-то казино. Там и в испанском центре они собирались, общались. И тосковали.
Мама готовила очень много испанских блюд. Какая была рыба — то в одном соусе, то в другом! Никто так не умел. Люди приходили специально поесть мамину стряпню. А Валера дома тоже готовить научился, пожарить картошку или яичницу для него проблем не составляло. Но больше всего любил блины — и приготовить, и съесть. Если Михайловы в выходной позвонят: «Валер, чего делаешь? Танька блинов напекла, приезжай» — срывался моментально.
А утром мог встать, пока я еще сплю, и сделать блинчиков. Причем даже когда в школе учился! Еще мы с ним безе сами любили делать. Миксеров еще не было, а нам это так нравилось. Единственная сладость. Его же надо взбивать не останавливаясь. И мы не ленились — в четыре руки взбивали. То он, то я.
— Папа до Испании так и не доехал?
— Доехал. Первый раз — в 90-м году. Через девять лет после гибели Валерки. Он все время хотел на родину жены. С того года все говорил: «Теперь можно умереть. Побыл на родине Бегонечки своей». Потрясающей они были парой...
— Насколько комфортно мама чувствовала себя в Советском Союзе?
— Комфортно. Однажды ее спросили, поехала ли бы она в Испанию насовсем. Она ответила неожиданно: «Нет. Я без колбасы и селедки уже не могу». Родной дом у нее был уже здесь, адаптировалась полностью. Только плохо говорила. У нее все слова были в творительном падеже: «книга» — «книгами», «хлеб» — «хлебами», «тарелка» — «тарелками». Про шипящие вообще речи нет — ни одного не могла выговорить. В милицию из-за своего русского попадала.
— А папа по-испански что-нибудь знал?
— Конечно. Может, говорил не особо. Но если выпьет — даже песни пел на испанском. Так мне с родителями повезло! Добродушные, открытые. И всем довольны.
Полностью уникальный разговор с Татьяной Харламовой о детстве Валерия на этой странице.