Если вы думаете, что это история про жертву, то вы ошибаетесь. Я далеко не жертва, хотя я себя считаю именно такой.
Начало здесь. Предыдущая часть тут.
Я считаю себя той, на ком жизнь сэкономила. Той, кого недооценили. Той, кто всегда недополучает. Той, у которой всегда все хуже всех. Я же урод, который притворяется нормальным человеком, помните?
Мне всегда всего мало. Мне всегда обидно. Я смотрю на других людей и страдаю, что не имею того же. Я саму себя считаю жертвой, и от этого жду, что мир опомнится и извинится. Признает, что был неправ, и преподнесёт мне свои дары на блюдечке. Вот так было бы идеально в моем выдуманном мире. Но это все иллюзия.
А каково же говорить себе правду? Каково же признаваться самой себе в низменных порывах, зависти, жадности, злости?
А правду себе говорить настолько же неприятно, насколько копаться в собственном унитазе с собственным, простите, бывшим ужином.
Ела я? Я. Унитаз мой? Мой. Сходила в него я? Я. Так почему же так стремно в нем копаться? Ведь все свое, родное.
Да потому, что хочется какать цветочками и пукать духами, но, блин, не получается. Не такая у людей физиология. И когда ты себя не любишь и не принимаешь вот таким, то гораздо проще закрыть глаза и делать вид, что какахи не твои.
Надеюсь, вы, мои читатели, поняли мою такую странную аллегорию.
Себе приятно только врать и выставлять себя жертвой и несчастным человеком. Многие же этим занимаются на досуге? Любимое занятие людей. Вот и я не отставала. Я жалела себя от души. Считала всех вокруг врагами. Во мне было столько злости, что я даже не знала, откуда взялась эта самая злость. Как будто она была не моя, а чья-то извне. Но тем не менее, двигала мою жизнь именно она.
Кстати, в гневе много секса, если вы не знали. В гневе много страсти и желания. В ней много уверенности, много вызова, много огня.
В ту пору моей юности окружающие люди считали меня самоуверенной, дерзкой и сексуальной красоткой. Пашка так вообще сходил с ума от того, какую нереальную бабу он отхватил. И его совсем не парили мои тараканы. Он упивался гордостью за меня. Ну, пусть.
Я же упивалась жалостью к себе.
***
Когда коллекторы позвонили во второй раз, я испугалась. Даже поплакала. Но недолго и немного. В общем, спустя полчаса интенсивного мыслительного процесса на тему «Как мне жить и что мне делать» я позвонила папе.
— Папочка, — начала я, — у меня беда.
— Что случилось, Кира? — взволнованно спросил папа.
— Только пообещай, что никому не скажешь. Пожалуйста!
Папа напрягся. Думал секунд 10. Потом вздохнул и сказал:
— Обещаю. Ты опять что-то натворила? — сказал он строже.
— Да, — выдохнула я и залилась слезами.
Сквозь рыдания я пыталась рассказать, как хотела на море, как все ездили туда, а я нет. Как Пашка мне надувал бассейн, но это не помогло. Я рассказывала порывисто и непоследовательно.
— Да что произошло? Ты можешь нормально объясниться наконец? — оборвал отец мои стенания.
— Папа, я должна 100 тысяч. И мне звонили коллекторы и угрожалиииииии, — опять завыла я, — я не хочу в тюрьму, папаааааа.
— Все ясно, — отрезал отец и положил трубку.
Через минуту мне на счет поступили 100 000 рублей. Я смотрела на эти циферки и не могла поверить своим глазам. Как? Как так быстро могла решиться моя проблема?
Не думая я погасила кредит и первый раз за несколько месяцев вздохнула свободно.
Какая-то часть внутри меня расслабилась. Больше не надо было думать о долге, сгорать от вины и стыда. Я даже рассказала об этом Пашке, на что он пришел в бешенство.
Мы первый раз крупно поссорились. Его очень оскорбил тот факт, что я пошла к отцу, а не к нему. Ведь он же мой муж. И мы вместе отдыхали на эти деньги, а мой отец тут вообще не причем.
Так то Пашка был прав. Но я ни за что на свете не могла этого признать. Неа. Мой гнев и моя гордыня не позволяли этого сделать. Мы конфликтовали несколько дней, но потом помирились. Однако выводов из этой ссоры не сделал ни один из нас.
***
Другая же часть внутри меня ликовала. Я обнаружила человека, который без лишних вопросов и скандалов может решить проблему денег. Мой папа! Какая удача, что он у меня есть. Я хорошо запомнила это чувство, когда можно опереться на того, кто сильнее, выше и старше. Обалденное чувство.
У нас с папой всегда были хорошие отношения. Я была папиной дочкой. Мы никогда не ругались и не ссорились (в отличие от мамы). Но мне все равно не хватало от него теплоты. Любви. Объятий. Нежности. Да даже банальной похвалы. Папа меня хвалил, конечно, но мало. Да что там, он меня похвалил только тогда, когда я на чьем-то юбилее рассказала стишок, стоя на табуретке. И когда в универ поступила. На этом все.
А именно ради внимания папы я в детстве так старалась! Я с 4 лет хотела за него замуж. Ради этого я наряжалась в мамины наряды, каблуки и красилась маминой красной помадой. Я обливалась ее духами. Только для того, чтобы папа меня обнял и сказал, как он меня любит. Но он ржал надо мной. А мама ругала.
Потом я стала воровать у мамы деньги и покупала папе пироженки и конфеты. Но и тут он странно на меня смотрел, вздыхал и не хвалил. Так я и росла с пониманием своей никчемности. Не за что меня любить. Дефектная я.
И вот, наконец-то я нащупала, как можно получить поддержку от отца. Пусть только материальную. Пусть даже с ворчаниями и раздраженными вздохами. Пусть. Но зато это был только наш с папой секрет. Только наша игра, в которую мы больше никого не посвятили. Ладно, я рассказала Пашке, но это не считается.
***
Я начала тянуть с отца деньги. И как я раньше до этого не догадалась? У него же нормальная работа и зарплата раз в 10 больше Пашкиной.
Папа давал мне без вопросов. Иногда по мелочи. Иногда крупные суммы. Но всегда требовал отчет, куда я эти деньги потратила. Ему было не жалко, но он очень боялся, что я стану наркоманкой. Уж не знаю, откуда у него взялся этот страх. Вроде я никогда не подавала признаков тяги зависимости.
Так мы прожили два года. Пашке я говорила, что заработала на заказах. Маме и Кате не за чем было об этом знать. Но мама все-таки как-то про это узнала.
Мама была в ярости.
Продолжение читать тут.