В ТЕ ЮНЫЕ ГОДЫ
Сборище студентов гудело морским прибоем тихо и ровно. Иван Фёдорович рассказывал о сантехнических работах, а все мы, расположившись в большой наклонной аудитории, занимались, чем могли, ни в коем случае не вслушиваясь в премудрости нашей будущей специальности. Некоторые делились с друзьями последними событиями или играли в разные игры, в зависимости от наклонностей и интеллекта. С посещением у нас было строго, остальное никого не волновало. Я Вячеслав Малкин и мой друг Юрка Притыкин, как всегда, в первом ряду, но карты не достали и в азартную ''буру’‘ ни начали играть. Перед нами лежала небольшая стопка мятых листов, сплошь исписанных, почёрканных и исправленных.
Что Юрка влюбился, я уже как-то догадывался по его временной отрешенности , мгновенному переходу от уныния к бурному веселью, какой-то мечтательной задумчивости и другим понятным признакам, но то, что он еще ударился в поэзию, поразило, и очень
Дело в том, что одного новоявленного поэта мы уже заимели. Друг наш Вовка, кое- как сдавший при поступлении в институт математику, тут же незамедлительно провалился на физике. Видать, мы зря бурно отметили первую удачу. Вовка уже служил в Североморске, писал бодренькие весточки и, что самое удивительное, стихи с какой-то, неясной подоплекой. Армия видимо на него действовала положительно. Рифмы четкие, читать было интересно и ново.
Юра протянул мне свое творение, но нарастающий за спиной шум всё- же отвлек, и я оглянулся. Верхняя треть зала повернула головы назад, где сидели наши бесшабашные приятели вокруг Толи Гаврилюка и Бори Меркулова, моих товарищей по боксу, ребят вздорных и веселых, которые мило и ласково улыбались.
Перед лекцией Толик с Борей предложили нам с Юркой участвовать в конкурсе, сущность которого проста: кто громче выругается. Как определить победителя? Да очень просто. Надо подсчитать, сколько рядов обернется на выступление каждого соискателя.
Я было загорелся и хотел поучаствовать или хотя бы материально поддержать это «прогрессивное» начинание, но Юра оттащил меня от эпицентра оргкомитета, приговаривая, что у него есть для меня более интересное предложение. « Слава не надо отвлекаться», - умоляюще произнес он и протянул мне свои стихи. Слегка вздохнув, я больше не оглядывался и углубился в изучение его творений. На удивление стихи были приятны для восприятия, легки и понятны, какие-то милые и наивные. Неожиданные сравнения, мягкая лиричность. Они мне все больше и больше нравились. Ирка, которой они, несомненно, посвящались, не выступала на первый план, но ее присутствие явно чувствовалось, тихо подчеркивалось.
Стихи были трогательны и чисты. Увлекшись чтением, я больше ничего не видел и не слышал. Как-то незаметно промелькнуло время. Предела моему восхищению и славословию не было. Юрка млел.
Но тут вдруг, прервав мое красноречие, в наши уши залетела непристойность, четко и ясно произнесенная с последнего ряда. Теперь уже вся аудитория снизу доверху смотрела туда. Один Иван Федорович ничего не слышал и самозабвенно заканчивал лекцию.
Домой я попал поздно. Несмотря на жгучий декабрьский холод, мы с Юркой после занятий поплелись на бульвар, где, преодолевая ледяной ветер и снежную завесу, прогуливались мальчики и девочки нашего веселого и беззаботного поколения. Мы встречали знакомых, которых тут было великое множество. Обменивались нужной и ненужной информацией, болтали. Иногда знакомились или ссорились.
Хмуро поглядывая из-под очков, с поднятым воротником и перевязанный шарфом, наш математик Карнов Игорь Дмитриевич пересекал бульвар. Он жил где-то недалеко, и каждый вечер мы регулярно зрели его, медленно идущего после лекций домой.
Когда ноги окончательно промерзли, я понял – пора домой. Там тепло и уютно. Отогрелся в ванне, основательно перекусил, домашние еще смотрели телевизор, я прошел в свою комнату. Включил спокойную музыку. Сел за стол. Что меня волнует с самого утра? Что преследует мои мысли и чувства? Ах да – это стихи. Они неотступно в моем подсознании. У Юрки все складно и ладно. Но почему у меня не получится. Сажусь за стол. Беру лист бумаги, на минуту задумываюсь, вспоминаю сегодняшний вечер и быстро записываю:
Холод пронизывает до костей,
Стынут кровь и тело.
Нет ни желаний, ни страстей -
Лето пролетело.
На этом мое вдохновение закончилось. Начинаю вспоминать, чтоже было прошлым летом и осенью. Много и ничего.
. Отдыхали в Сочи. Море и кабаки. Хорошо и скучно. Еще год назад. Стоп. Вспоминаю. Заканчиваю десятый класс. Аттестат зрелости. Первенство города. Легко добрался до полуфинала в своем легком весе, а дальше Боря Меркулов, Он первый драчун и забияка, боксер от Бога, легко и просто, играючи шедший к победам, очень по дружески, без видимых усилий отработал меня так, что не осталось живого места, лицо имело вид отбивной, тело горело. Было досадно, но справедливо; Боря шел к финалу на голову впереди всех, и не только я, но и весь город знал это. Я поделил Толей Гаврилюком третье и четвертое места, и единственная моя надежда была на то, что грозные приятели-соперники быстро наберут килограммы и уйдут из моей весовой категории. Так оно впоследствии и получилось.
Сразу после награждений ко мне подошла девочка с розочками, с застенчивым и приятным личиком, обрамленным слегка волнистыми темными короткими волосами, с прямым пробором и челкой, небрежно нависающей над густыми бровями. Выразительные карие глаза-вишенки смотрели на меня умно и привлекательно. Чувственные губы дрожали. В ее лице светилась чистота, открытость и независимость. Крохотные золотые серьги украшали маленькие ушки. Почти незаметная родинка возле аккуратного прямого носика завершало общее довольно приятное впечатление.
- Меня зовут Леночка, мой папа – офицер,- Сказала она и покраснела. – Мне 14 лет, я играю на скрипке и хочу с тобой дружить.
Так мы и познакомились. Стояло сияющее лето. В городе духота – у Донца благодать, влажно и тепло, будто в джунглях.
Пригородные поезда брали штурмом. Вагоны, подножки, тамбура переполнены. Самые отчаянные взбирались на крыши, там было немного свободней. Мы облюбовали одну из них. С края сидела разношерстная компания Юрка в центре. Играет на гитаре и поет. Запас песен у него не ограничен. В основном это лагерный блатной репертуар. Вовка слегка перебирает струны гитары. Публика благоговейно внимает. Внизу под нами море зелени. Поезд прорезает зеленый туннель. Легко и беззаботно.
Посреди вагона мои извечные спутники Боря и Толя собрали любителей «триньки». Начинают по копейке, это «золотое правило», но азарт растёт, и ставки увеличиваются, так что к концу пути огромная, невероятных размеров галоша уже набита монетами и бумажками разных достоинств. Вокруг ощущение сверкающего солнечного света, невероятное богатство красок и неумолкающий шум, как из пчелиного улья.
Я и Леночка немного в стороне, мы тоже играли в карты, в «буру». На поцелуи, Тут же расплачиваемся, тихо и невинно, По-братски – в щечку. Колеса стучат на стыках, вагон несется, в голове мельчайшие оттенки переживаний, настроений и ощущений. Впечатление от поездки потрясающее.
Наконец нужная остановка. Быстро спускаемся на насыпь. Извилистая тропинка, пляж. Купаемся, загораем. Гитара, карты водка и солнце, свет и атмосфера, цветные тени. Вечером в привокзальной забегаловке пьем молоко. Жизнь прекрасна. И так день за днем.
Леночка поступила в то лето в музыкальное училище. Вовка провалился на физике , а мы успешно сдали и очутились в институте.
Прошло три года. Много воды утекло в мутных и быстрых водах Северского Донца. Леночкиного отца назначили куда-то на новое место, и она уехала. Теперь я уверенно добавляю к уже написанному:
Был Донец, жара была,
Солнце припекало.
По реке со мной плыла,
На песке лежала.
На песке тогда лежала
Красивая и стройная.
Ты лежала и молчала,
Милая, спокойная.
Я мальчишкой тогда был,
С полудетским пылом,
Думал, что тебя любил,
Ты меня любила.
Засыпаю легко и быстро. Утром все это покажу Юрке.
Но на следующий день моему триумфу не суждено было осуществиться. Прямо с утра, когда я переписал все начисто и сияющий явился в институт, наш математик, проводивший практические занятия, вытащил меня к доске и к всеобщей потехе разбил в пух и прах мой слабые потуги в решении дифференциальных уравнений.
- Вот некоторые,- он выразительно посмотрел на меня,- не знают ни производных, ни независимых переменных, ни тем более им не найти искомую функцию, и поэтому не смогут определиться во многих реальных процессах, а вот по бульвару в любую погоду каждый вечер протирают толстые подошвы.
Так повторялось раза три. Наконец терпению моему настал предел. Дело в том, чт в школе математика давалась мне легко. В институте она казалась пустячной, но на нее все не хватало времени. Вот я и запустил. Пришлось начинать все сначала. Набрал учебников. Вникал долго и нудно, основательно.
Подули теплые ветра, утихли морозы, потом стало сыро и мокро, закапал дождь. Вот тогда Игорь Дмитриевич в очередной раз вызвал меня для назидания, но я быстренько решил пару примеров. Последовало что-то посложнее – и опять, к удивлению не только математика, но и всей нашей братии, я вышел сухим из предполагаемого потока его красноречия. Я задел Игоря Дмитриевича Карнова за живое. Но он не знал, что всю неделю я занимался математикой, что когда-то на олимпиадах я всегда был только призёром, и что три года назад я был гордостью школы по этому предмету. Его планы опорочить меня провалились. Еще в последствии раза два он будто неожиданно вызывал меня к доске, но с тем же результатом. Потом окончательно успокоился и отстал.
А я опять занялся стихосложением. Моей музой, конечно, оставалась Леночка, мелькнувшая в моей жизни яркой кометой.
Хоть с тех пор прошли года,
В вечера дождливые
Вспоминаю иногда,
как я был счастливым.
Вспоминаю вновь и вновь
Тело загорелое,
мою юную любовь,
Робкую, несмелую.
Грязь и слякоть за окном,
Жалкая ирония –
хоть давно мы не вдвоем,
Все, что было, помню я.
Помню твой купальник красный,
Волосы волнистые
И глаза всего прекрасней –
Вишенки лучистые.
Показывать эти стихи я никому не стал. Началась зимняя экзаменационная сессия.
Во время каникул я первый раз поехал в Питер в составе сборной. На этот раз проводилось командное первенство общества «Строитель». Боря блистал, как всегда. Толик показывал средние результаты, а меня преследовали неудачи. Я проигрывал даже довольно слабым противникам. Колотили меня нещадно.
Вечерами бродил в одиночестве по городу. Восхищался архитектурой, улицами, каналами, много раз прошел по Невскому, глазел на соборы. Долго и молча топтался перед Медным всадником. Любовался памятниками, колоннами. Стоял перед решеткой Летнего сада. Смотрел на изысканное сплетение ее узоров. Ходил и ходил по аллеям. Меня переполняли чувственные невыразимые ощущения. Легкий туман разлагал сложные цвета действительности на основные чистые тона, и все это действовало на мое сознание, производило мимолетное впечатление, создавало отсутствие четкости и пластичности города, что еще более притягивало к его красе, делало нереальным, но милым и заманчивым. Ко всему нужно добавить, что в голове у меня слегка звенело от полученных увесистых ударов, а под левым глазом фиолетовой синевой отливала довольно заметных размеров ссадина.
Так я бродил и бродил по туманным улицам в мягкой дымке, по мостам и вдоль парапетов набережных. Красота озадачивала неожиданностью и наполняла. Чудесно быть молодым и восторженным. Хорошо жить на свете.
В «Эрмитаже» меня поразили прежде всего лестницы, Лепные украшения залов, роскошь и великолепие. Нечто неизъяснимое было в бронзе и мраморе. Картины и их изобилие действовали слабее. Казалось, я все это видел раньше, может быть, на репродукциях, и они не задевали за живое, производили ощущение хороших цветных фотографий.
Я смотрел, но ничего не видел, кроме прекрасной обнаженной женщины. Ни колорита, ни уверенных прекрасных линий, ни великолепного проявления человеческого духа не замечал. Наверное, надо было быть довольно искушенным человеком в искусстве , чтобы оценить такие тонкости.
Совершенно случайно забрел в зал импрессионистов. Меня поразили изумительные пейзажи, их светлая красочная гамма, тонкость в передаче цветовых эффектов, внутренняя эстетика восприятия. Особенно восхищали портреты, светлые и прозрачные. Еще несколько дней я приходил сюда и любовался.
Особенно поразила меня «Девушка с веером» Ренуара. Непередаваемое словами внутреннее ощущение. Может быть, где-то в другой жизни я уже видел ее приятное личико, темные выразительные глаза, эта челка, милый овал, разлет бровей, темные волнистые волосы.
« Да, город Питер красивый, и в нем все отлично, за исключением женщин, которые представлены только в картинных галереях», - думал я, возвращаясь в гостиницу. Слева и справа мелькали торопливые озабоченные девушки, тусклые и унылые поглощенные своими заботами, тяготами повседневного быта.
И хотя я не верил ни в какие чудеса – ни в бога, ни в черта, как говорила моя мама, - то, что я потом увидел, заставило меня вздрогнуть и слегка попятиться. Может быть, изнурительность и жесткий ритм прошедших соревнований подействовали на меня угнетающе, может, это почти мистическое ежедневное посещение «Эрмитажа» и преклонение перед красотой, что надрывало душу и помутило мое сознание, но, на меня шла девушка с портрета. И хотя она была одета по – современному, в дорогую дубленку, ее приятное личико улыбалось мне, а пухлые чувственные губы, обнажая белоснежные зубки, произнесли: «Вячик».
Так звала меня в то далекое лето только Леночка.
Это была она.
ЛЕХТМАН ВЛАДИМИР