Я не верю, что кроткие унаследуют землю: кротких не заметят и затопчут.
Сильвия Плат (1932−1963, американская поэтесса)
Вчера, 27 октября 2022 года исполнилось девяносто лет с рождения выдающейся поэтессы и писательницы, обладательницы Пулитцеровской премии Сильвии Плат. В России фигура Сильвии Плат не так известна, как фигура Эмили Дикинсон, не так плотно связана с массовой культурой, как личность Вирджинии Вулф, иностранные стихи Плат не так ослепляют читателя, как родные стихи Цветаевой, и как будто бы в целом бриллиант таланта Плат светит для нас не так ярко, как для многих англоязычных стран, а жаль.
Говоря о роли Плат в контексте мировой литературы, исследователи обычно вспоминают ее душераздирающую поэзию, сразу оговаривают безумную связь с Тедом Хьюзом, делают ремарку об автофикшн-романе, но сегодня, в День рождения этой блестяще одаренной женщины, я хочу поговорить о другом. О Сильвии — такой, какой она была и какой ее сделала жизнь. О мотивах и образах ее вдохновения. Об исповедальной драме и революции драматургии стиха. О влиянии ее текстов на массовое сознание.
Статья эта может изобиловать влюбленностями, но вас я попрошу мне это простить. Веруя, что о кумирах должны писать их фанаты, я постараюсь заразить вас своей любовью к ней. И кто знает, может мы однажды встретимся с вами на каком-то безумном мероприятии: круглом столе по мотивам женской лирики Плат или книжном аукционе с найденной перепиской Плат и Хьюза, или, чем черт не шутит, на «Своей игре» в рубрике «Поэтессы Америки» — мы одновременно выберем Плат, переглянемся и улыбнемся.
Свой мятущийся, пока что маленький дар, честный голосок отчаяния и болезненной привязанности к отцу, Плат демонстрирует уже в возрасте 9 лет в своих первых публикациях. Позже именно стихотворение «Папочка» принесет ей скандальную известность (перевод Надии Зак):
Ты не напялишь впредь, уж не напялишь
Свой аспидный сапог,
В котором тридцать лет я, как нога,
Жила несчастною и бледной,
На вздох или на чих едва решаясь.
Папуля, я б тебя убила,
Когда бы ты не умер раньше, чем я собралась
Тяжело-мраморный, мешок, набитый Богом,
Пугающая статуя с одной ногою серой,
Огромной, как тюлень во Фриско,*
И с головой в Атлантике капризной,
Разлившейся зелёно-синей влагой
У восхитительного взморья Наусет. **
Когда-то я молилась, чтоб вернуть тебя
Ach, du.
…
А в сердце чёрное твое загнали кол.
И поселяне, что тебя не выносили,
Теперь танцуют, скачут над тобой.
Они-то точно знали, кем ты был —
Ублюдком, папочка, ублюдком, я порвала с тобой.
1962 г.
Будучи отчаянной перфекционисткой, подчиненной авторитарной воле отца, Сильвия рано поняла, что нужно быть лучшей — просто во всём и всегда.
Линда Вагнер-Мартин, автор биографии поэтессы, так писала об отношениях Сильвии и ее младшего брата Уоррена с их отцом Отто, профессором Бостонского университета:
…Лишь минут двадцать в течение вечера он находил в себе силы, чтобы увидеться с детьми. После этого Сильвию и Уоррена уводили. С отцом <дети> обсуждали, что выучили за день, читали стихотворения, придумывали рассказы и выступали, как на сцене. Эти отношения, которые вряд ли можно было считать нормальными, создавали особый образ отца: критика и судьи, которого следовало ублажать. Это лишило детей возможности узнать своего отца так, как они узнали <деда-Шёбера>, познать в нём понимающего родителя.
Невозможность достижения вечной любви стала одной из главных тем произведений Сильвии Плат. Отец внезапно умер от последствий не диагностированного диабета, считая заранее при этом, что у него рак и надеяться на выздоровление точно не стоит (диабет в то время уже хорошо поддавался лечению). Один из друзей Плата после его смерти заметил, что не понимает, как «…мог такой умнейший человек оказаться таким глупцом».
С этого момента Сильвия стала своим самым жестоким критиком и цензором: «Никогда не достичь мне совершенства, к которому я стремлюсь всей душой — в рисунках, стихотворениях и рассказах», — писала она в дневнике.
К поступлению в Смит-колледж в 1950 году Плат уже остервенело работает над своим слогом, кругозором, художественным обликом. Пытаясь разработать безупречную формулу стиха, Плат всё больше отходит от стиля современников, ища утешение в событиях собственной жизни, ее аллегориях и метафорах. Одиночество, замкнутый образ жизни, разочарование от работы на стажировке в нью-йоркском журнале выливаются в несколько рассказов и прекрасные в высшей степени тревоги и бессилия стихи:
Преследование
(перевод Надии Зак)
За мной крадется чёрный барс,
Мой приближая смертный час:
Палит леса алчба его,
И солнца царственнее он.
Неслышен, вкрадчив его шаг,
Всё ближе за моей спиной;
Грачи панически кричат:
Взведён капкан, охота, гон!
Кремнист мой путь, тащусь сквозь тёрн,
Мучителен полудня зной.
В сетях пурпурных его вен
Какая страсть, что за огонь?
…
На лестнице я барса слышу,
Крадется он всё выше, выше.
1956 г.
Созданный самой Плат жанр автофикшн в романе «Под стеклянным колпаком» сделает ее настоящей звездой и породит массу споров о безрадостных отношениях с матерью, о недальновидных протекциях бездарных студенток, которые едут в самый густонаселенный город мира ради развлечений, а не ради работы.
3,9
Купить
Роман станет манифестом угнетенных женщин, уставших от давления и предубеждений в свой адрес, а фигура Сильвии Плат воссияет на манифесте волны феминизма. Согласно дневниковым записям, после поездки в Нью Йорк ради столь желанной стажировки Плат от избытка негативных чувств перестала спать, читать и писать. На фоне отказа летнего литературного гарвардского курса и перевода в Лоуренс-колледж из-за нехватки денег, Плат предпринимает первую попытку самоубийства — с помощью таблеток, в подвале дома матери.
Все, кто был дорог нам, давно ушли,
Однако же они вернутся скоро,
Скоро: посредством воскрешений, свадеб,
Рождения детей, семейных барбекю:
Касание любое, запах, вкус
Для этих отщепенцев путь домой,
В убежище: местечко захватив
Меж «тик» и «так» часов,
Покуда не ушли мы сами,
Всяк ставший черепом-с-костями Гулливер
Исполнился фантомами, чтоб с ними и лежать,
Укоренившись в безысходности, как в зыбке.
1957 г.
Тогда же Плат проходит первый курс электросудорожной терапии в психиатрической больнице.
Вообще, когда я думаю про феномен таланта Сильвии Плат, в моей голове возникает образ: асфальт, глыба, многолетний безжизненный камень и в его центре — робкое растение, пробившее себе дорогу не благодаря, а вопреки обстоятельствам окружающего мира. Чем больше авто ездит по этому клочку земли, тем увереннее становится малыш, тем сильнее закаляют его испытания.
В жизни Сильвии Плат всё происходило именно так: каждое следующее испытание — университет, затем депрессия, больница, неровные созависимые отношения с Тедом Хьюзом, послеродовая депрессия, его измены — все эти обстоятельства укрепляли талант Плат на десятки позиций литературного рейтинга, в течение всего нескольких лет она стала лучшей и самой мощной поэтессой своего времени.
С высоты современности очень легко отследить ту самую «точку невозврата», когда Плат пишет свои лучшие вещи, задним умом будто уже предчувствуя собственную смерть.
Думаю, я не буду одинока во мнении, что эта точка — начало отношений с поэтом Тедом Хьюзом. Плат пророчески предрекала: «Однажды я приму смерть от него».
Ода Теду
Скрипнут едва лишь дружка моего сапоги —
на свет вылезают овса молодого ростки;
он название чибиса знает,
в бегство кроликов он обращает,
ежевичную изгородь он всех быстрей подстригает,
выследит он и огнёвку-лису, и хитреца-горностая.
Говорит он: кроты эти кучки земли навалили,
здесь червей они рыли;
мех у них голубой; верхний слой он собьет
камнем с гальки простой —
под солнцем сверкнет вдруг
коричневый кварц дорогой.
Мельком взглянет он на пустыри —
из распаханной пальцем земли вылезают ростки,
изумрудной листвой покрываются,
на стеблях плоды наливаются;
раньше срока зерно по приказу его прорастает,
по мановенью руки птицы гнезда свивают.
В лесу его вяхири ночевать обожают,
песни к его настроению приноровляют;
счастливой какой
должна быть подруга Адама такого,
всю землю пустившему вскачь своим словом,
дабы хвалы воздавать доблести этой мужской!
Сочетавшись браком и став фактически литературным агентом мужа, Плат взяла на себя задачу снова и снова рассылать его стихотворения, снабжая их сопроводительными письмами, дополняя и редактируя содержание сборников. Целью Сильвии было сделать Теда Хьюза поэтом №1, и результатами стараний жены, Хьюз получил Первую премию Нью-Йоркского центра поэзии, хотя сам даже не отправлял рукопись на конкурс.
Работы у обоих было всё больше — нужно было оплачивать снятый дом, заботиться о быте и процветании, потому Сильвия и Тед брались за любую подвернувшуюся возможность: получали стипендии, преподавали в школах, работали на радио.
Сильвии нелегко дался этот период: тяжелые отношения с родней мужа делали ее изгоем в семье, а Тед отказывался вставать на сторону жены. Надеждой на изменения стала первая беременность (стихотворение написано незадолго до появления дочери, хотя Плат ожидала сына):
Ты
Наисчастливейший, ты, словно клоун, на руках,
Ногами к звездам и луноголовый,
И с жабрами, как рыба. Со здравомыслием
В раздоре, на манер глупца. Как шпуля,
Вкрученный в себя же самого,
Как сыч ты за собою тащишь темноту.
Как репа ты молчишь с Четвертого
Июля по День Всех Дураков,**
Как на дрожжах растёшь, малютка-колобок.
Размытый, как туман; желаемый, как почта.
Ты дальше, чем Австралия теперь,
Атлас согбенный,*** странница-креветка.
Ты плотен, как бутон, и в домике своём
Ты словно килька в банке с маринадом.
Корзина, полная снующими угрями.
Ты мексиканский прыгающий боб.****
Исправен, будто правильный подсчёт.
Ты чистая дощечка для письма, но с собственным лицом.
Забота о дочери становится смыслом жизни Сильвии Плат, и времени на творчество не остается совсем, хотя новые чувства — отрешенность, паника, потеря идентичности — проявляются в стихотворениях 1960 года.
Сильвия Плат в этот период пишет роман «Под стеклянным колпаком» — пишет 70 дней, без единого перерыва. Все отпуска на побережье отравлены общением с родственниками со стороны мужа, Тед и Сильвия много ссорятся, в поэзии тех лет проявляются мотивы саморазрушения.
Как отвердели вдруг природные стихии! —
Свет лунный воплотился в меловой утёс,
В его расселине лежим с тобою
К спине спиной. Я слышу вопль совиный
Из глубины холодной синевы.
Мучительные гласные моё пронзают сердце.
Дитя в кроватке белой вертится, вздыхает,
И рот его сейчас взыскующе открыт.
На красном дереве малюткина лица страданья барельеф.
На небе звёзды — неустранимы, твёрды.
Прикосновение: и жжёт, и отвращает.
Я глаз твоих увидеть не могу.
Там, где оледеняет ночи яблонь цвет,
Хожу по кругу я,
По колее ошибок старых, горьких и глубоких.
Любовь прийти сюда не может.
Здесь чёрный обнаружился разрыв.
И с противоположной стороны
Малышка бледная душа, личиночка, волнуясь, машет.
Теперь и я ни рук не чувствую, ни ног.
Кто нас четвертовал?
Истаивает тьма. Мы, как увечные, касаемся друг друга.
21 мая 1962 г.
Рождение второго ребенка омрачено настоящей драмой: муж уже давно изменяет Сильвии с женой поэта Дэвида Вевилла, Асей Гутман Вевилл.
Проблемы с публикацией романа «Под стеклянным колпаком» не дают Сильвии покоя: издательство Knopf вешает на рукопись штамп «слишком личная», и роман — самая яркая форма в творчестве писательницы — находит своих читателей с огромным трудом. Уже через месяц он станет популярен, как никакой другой текст: Плат покончит с собой на кухне собственного дома и люди станут раскупать роман, как безумные.
Проводя параллели между лирической героиней Эстер и Сильвией Плат, многие будут искать причины такого драматического исхода.
На волне многочисленных скандалов мать Сильвии попытается сделать заявление, и перед публикацией романа в США в 1970 году Аурелия организует протест издательству Harper & Row.
Практически каждый персонаж «Стеклянного колпака» изображал кого-то, зачастую карикатурно, кого любила Сильвия. Сам по себе роман является подлой неблагодарностью. Это было не в натуре Сильвии.
Всё в этой книге благоволит к дискуссии: это серьезное литературное произведение? Или Плат писала циничные скабрезные записки о своих конкурентках в литературной нише? Насколько серьезны события романа? Можно ли оценивать поэзию Плат и прозу Плат единым мерилом? Можно ли трактовать роман как женский бунт против подавления патриархатом?
Последние дни Сильвии Плат были омрачены жесточайшей депрессией и очень тяжело ей давались: за дом уплатили на несколько лет вперед, но холодную зиму 1963 года Сильвия переживала в доме без телефона и практически без отопления. Дети ужасно болели, батареи замерзли, и, хотя Плат время от времени навещали друзья, обычно она была предоставлена только самой себе и гнетущим мыслям в голове.
В те дни Плат продолжала рассылать свои новые работы в издательства и редакции, но реакция на них изменилась: «казалось, издатели не были готовы к стихам такой мощи», — писал автор биографии Питер К. Стейнберг.
«Умирать / Ведь тоже искусство. / Я это делаю блестяще.» (Dying / is an art, like everything else. / I do it exceptionally well; пер. В. Бетаки), — писала Сильвия Плат в Леди Лазарь.
В обстоятельствах гибели Сильвии Плат остается много неясного. Высказывались предположения, что это самоубийство было в действительности своего рода сорвавшейся инсценировкой: если бы сосед снизу прочел записку, ему адресованную, трагедия, скорее всего, была бы предотвращена. Сам сосед, Т. Томас, который в течение нескольких часов находился без сознания под воздействием всё того же газа, просочившегося к нему на этаж, полагал, что Плат включила плиту в качестве «сигнала бедствия», чтобы он пришел к ней на помощь.
Однако в книге Giving Up: The Last Days of Sylvia Plath Джиллиан Беккер писала, ссылаясь на заявление офицера полиции Гудчайлда, что Плат, «…судя по тому, как глубоко затолкнула голову в духовку, действительно сознательно шла на смерть». Доктор Хордер также считал намерения своей подопечной недвусмысленными. «Достаточно было увидеть, с какой тщательностью она подготовила кухню, чтобы понять, что это действие было следствием иррациональной компульсии», — говорил он.
В 1975 году Аурелия, мать Сильвии Плат, опубликовала собственную переписку с дочерью. Письма для этого сборника она выбирала самостоятельно, и Плат открылась читателям с новой стороны: благодаря большой проделанной работе исследователей, широкой публике открылась не только Плат-самоубийца, но также стало известно, что она была увлеченным скаутом в детстве, талантливой студенткой, трогательно любила своих детей, восхищалась океаном, была экстремалом и любила быструю езду на своем красном автомобиле, она хорошо играла на альте и фортепиано, любила рисовать; ее дневники и тетрадки всегда пестрели разноцветными и смешными карикатурами. Она разрисовывала мебель цветочным орнаментом, была пчеловодом и кондитером, а еще свободно говорила по-немецки.
В 1981 году выходит сборник стихов Collected Poems под редакцией Теда Хьюза. За него Сильвия Плат получает премию Пулитцера посмертно.
Анализируя американскую литературу и сравнивая ее с русской, Елена Коренева в своей биографической книге «Идиотка» проводит параллель между творческим дарованием Марины Цветаевой и Сильвии Плат: «Сильвия Плат оказалась удивительно похожа на Марину Цветаеву — страстью, лаконизмом, образностью и предчувствием неизбежного конца. Она и была обречена, покончив с собой в расцвете сил и славы».
Над Сильвией Плат вечно будет висеть рок «поэтессы-самоубийцы». Чуть позднее даже был описан «Эффект Сильвии Плат», согласно которому люди творчества чаще остальных становятся самоубийцами, и даже среди артистов в этом ключе лидируют именно поэтессы.
Загадочная история отношений Хьюза и Плат стала темой множества исследований: кто-то называл Сильвию Плат бесчувственной высокомерной стервой, а Теда Хьюза — добропорядочным мужем, не вынесшим тирании супруги. Кто-то утверждал очевидную склонность поэта к насилию и абьюзу (ведь любовница поэта Ася Вевилл тоже покончила с собой с помощью угарного газа и духовки, при этом предварительно убив еще и свою маленькую дочь).
Способность к такой внушительной и метафорической исповеди сделала поэзию Плат недостижимым образцом жанра: в тени остались многие ее современники, так или иначе оказавшие влияние на стиль Сильвии (Энн Секстон, Ал Альварес, Роберт Лоуэлл и др).
Подобно поэтам эпохи романтизма, Плат ставит в центр своей оптики личные эмоции и переживания, искренне концентрируется на рефлексии.
Есть мнение, что родись Сильвия на 10 лет позже, она бы не ушла так рано и не была бы встречена обществом с такой опаской: поэзия Плат была слишком смелой для консервативных 50-х гг. в Америке: темы самоповреждений, описания психбольницы, депрессии, предельно негативный опыт отношений с любимым мужчиной — всё это было слишком ново для читателей того времени.
В массовом сознании закрепился образ: Плат = самоубийство + депрессия.
И потому мне так жаль, что личность Сильвии Плат плохо представлена на современном российском книжном рынке. Когда я искала материал для статьи, я нашла несколько лекций, пару вебинаров и предисловия к изданным книгам стихов: в Америке взглядов и объемов, связанных с Сильвией, на порядок больше.
Ярко прогремела несколько лет назад новость о самоубийстве сына Теда Хьюза и Сильвии Плат, газеты подняли шумиху и кричали о семейных проклятиях.
Образы в поэзии Сильвии Плат достаточно громкие и заметные в массовой культуре, но нуждаются в качественной проработке, хотя бы с точки зрения переводов. Везде в статье я брала любительский перевод — именно он, как мне кажется, максимально точно улавливает душу поэтессы, отражает полутона в восприятии рифм, аллегорий, парафразов.
27 октября исполняется 90 лет с момента рождения Сильвии Плат. Виртуозный талант ее творческого гения заслуживает того, чтобы люди кричали о ней на всех углах: начните знакомство с ней с романа «Под стеклянным колпаком», пройдитесь по стихам и биографии. Эта женщина опередила свое время на десятки лет, и в ее творчество невозможно не влюбиться.
Как же я завидую прозаику!
Я представляю себе, как он (а скорее она — при сравнении мне проще говорить о женщинах) — так вот, я представляю, как она подрезает садовыми ножницами розовый куст, поправляет очки, вытирает чайную посуду, мурлычет что-то себе под нос, возится с пепельницами или с младенцами, впитывает кожей косые лучи света, какой-то новый оттенок погоды, и пронизывает точным незаметным рентгеновским взглядом психологические потроха соседей: соседей по вагону, по очереди в зубной кабинет, или просто кого-то встреченного в лавке на углу. Разве для этой счастливицы есть на свете хоть что-то неважное? В дело идут старые башмаки, дверные ручки, всякие там письма с наклейкой «авиа», фланелевые халаты, соборы, лак для ногтей, реактивные самолёты, кусты роз, гроссбухи; мелкие привычки — как кто-то ковыряет в зубах, или теребит воротник, — что угодно необычное, — кривобокое, или, наоборот, изящное; или даже то, о чём и упомянуть-то противно. Не говоря уже об эмоциях и побуждениях, с грохотом громоздящихся друг на друга. Она занята Временем — как оно проносится, замирает, расцветает, загнивает, накладывает кадр на кадр. Она занята людьми во Времени. И мне кажется, что времени у неё сколько угодно — хоть столетие, хоть поколение, хоть целое лето.
А у меня всего-то около минуты.
Я не говорю об эпических поэмах — все мы знаем, сколько времени они могут занять. Я имею в виду самые обычные, незначительные стишки. Как бы это описать — открылась дверь, закрылась дверь. А в промежутке что-то промелькнёт: сад, человек, ливень, стрекоза, сердце, город... Я думаю об этих круглых стеклянных викторианских пресспапье, помню их, но вот найти нигде не могу — ничего общего они не имеют с пластмассовыми шариками, которые продают в игрушечных отделах Вулворта. То, о чём я говорю, — это прозрачный шар, заключающий в себе мир, очень чистый, а внутри — лес или деревня, или семейство маленьких человечков. Перевернёшь его и снова поставишь — пойдёт снег. Через минуту всё изменится, и ничто никогда там прежним уже не станет — ни ёлки, ни скаты крыш, ни лица.
Так возникает стихотворение.
…
Возможно, некоторые поэты обозлятся на меня за то, что я считаю, что стихи — высокомерны, что стихи не всё позволяют. Они скажут, что в стихах тоже может появиться что угодно. И куда точнее, мощнее, чем в тех мешковатых, растрёпанных и невнятных существах, которые мы называем романами. Что ж, я уступлю этим поэтам их экскаваторы и рваные штаны. Я вовсе не считаю, что стихи должны быть так уж неприступны. Если речь идёт о подлинном стихотворении, то я согласна даже на зубную щётку. Только нечасты эти поэтические зубные щётки. И уж если они появляются, то как мой буйный тис, начинают считать себя особенными, избранными.
В романах совсем не так:
Зубная щётка там вскорости возвращается на полочку и забывается. Время течёт, закручивается в водовороты, извивается, а у людей хватает времени, чтобы расти и меняться у нас на глазах. Весь этот богатейший жизненный хлам клубится вокруг нас:
письменные столы, напёрстки, кошки — весь этот любимый и затёртый каталог всякой всячины, которой делится с нами романист. Я вовсе не утверждаю, что в романе нет структуры, жёсткого порядка, точного различия между предметами.
Я только считаю, что структура прозы не так настойчива.
Как и двери стихотворения, двери романа захлопываются.
Но не так быстро, не с такой неопровержимой маниакальной окончательностью.
1962 г.
Статью подготовила колумнист
колумнист Ольга Карулина
#сильвия плат #пулитцеровская премия #биография