В НИИ Глазных болезней я работаю третий месяц. Лаборант, не более, но я люблю свою работу. Прихожу к восьми в свою кристально чистую лабораторию, единственное чего не хватает - это свежего воздуха. Тогда я открываю форточки. Однажды, вместе со свежим воздухом, я впустил снежинки, первые хрустящие, они быстро растворились, оставив после себя крупные капли на чистом линолеуме. Я схватил салфетку, промокнул капли и впервые задумался, что всегда прихожу в чисто вымытый кабинет, но ни разу не заставал там того, кто убирает за мной. Часто после планерок я слышал, как доктор Илюшин бросал кому-то: «Любка, на двенадцать, завтра без изменений», кто-то отвечал непременным согласием. Я видел Любку, но всегда со спины в полусогнутом состоянии и всё, что мог сказать о ней, так это то, что это женщина. Женщина без возраста и запоминающихся примет. Если не считать швабру и тряпку приметой. Любка носила синий халат технического работника и синюю косынку, таким образом, она почти сливалась по цвету со стеной, отчего казалась еще незаметнее.
С коллегами я не успел завести дружбу, поэтому наблюдение за Любкой «на двенадцать» для меня стало такой себе разрядкой среди рабочего дня. Она и правда приходила к двенадцати и за час отмывала до блеска полы в коридоре, затем переходила к кабинетам докторов, пока те отлучались на обед. Лаборатории она мыла уже когда рабочие смены у нас заканчивались и мы ступали домой. Любка не только приходила к двенадцати дня, она ещё и работала по двенадцать часов, поэтому фраза: Любка «на двенадцать» постепенно обрела для меня другой смысл. Техничка никогда ни с кем не трындела «за жизнь» и вела образ жизни «невидимки» при этом выполняла свою работу достойно.
Неделю назад я задремал на работе, давление, перемена погоды или банальное переутомление. Прилёг на кушетку в лаборатории и прикрыл глаза. Очнулся от полоски света, которая пробилась из приоткрытой двери. Через секунду в дверь вошла Любка, с ведром на колесиках и целым арсеналом тряпок. Она щелкнула выключателем, от неожиданности я подскочил на кушетке, и окончательно проснулся. Любка, казалось, даже не испугалась. Я в первый раз видел её не со спины и не стесняясь разглядывал. Со мной такого ещё не было: я не мог оторвать от нее взгляд, что-то неуловимое было в этой женщине. Любка не могла понять, как ей себя вести, решила удалиться, так же молча, как она это всегда делала. Она развернулась, я успел разглядеть её профиль. Неожиданная догадка мелькнула в голове: «Это же Любка Соловьёва… Этого просто не могло быть в принципе».
Когда Любка «на двенадцать» прихватив свои причандалы, подходила к двери, я её окликнул по фамилии. Она остановилась и развернулась полубоком:
«Будешь злорадствовать?» - Любка задала вопрос тихо и, как-то даже по деловому.
«Нет» - честно признался я, хотя в душе кто-то шептал мне, что я должен возрадоваться, ведь справедливость восторжествовала.
Я ненавидел Любу со второго класса, она была активистка, занималась спортивными танцами, имела обеспеченных родителей и отвратительный характер. Она жила в соседнем доме, её отец был кем-то типа бизнесмена в девяностых, малиновый пиджак был его неизменным атрибутом. Мать была «фифой», так называла её моя бабка. Люба всегда смотрела на меня с высока, а когда в пятом классе нас посадили за одну парту, попросила пересадить её от меня. Причину она озвучила громко и чётко: «От Егорова воняет». Её, конечно, пересадили, но моя репутация была испорчена, аж до десятого класса, пока мы не переехали на юго-восток Москвы и я, соответственно, пошёл в другую школу. До самого моего отъезда Люба всячески изображала отвращение ко мне при каждом удобном случае, чем заставляла ухахатываться своё окружение. Насколько я помню, все учителя прочили Любе прекрасное будущее: с её то «способностями» и отцовскими деньгами иного исхода никто и не представлял, в том числе и сама Люба.
Любка «на двенадцать» присела на край кушетки, на которой я ранее дремал. Она смотрела на стену напротив, затем взяла тряпку и принялась протирать пыль:
«Работа прежде всего, смена не резиновая» - как бы извиняясь сказала она - «Отца у б и л и на разборках, почти сразу, как ваша семья переехала. Мать выла целыми сутками, не знала, как жить. По сути, она ничего в жизни не умела, нас отец обеспечивал. Жили на накопления, хорошо, что папка долгов не оставил никаких, нас после его «ухода» никто не преследовал, как это показывают в фильмах, но от этого не легче. К одиннадцатому классу у нас иссякли всякие средства, тогда мать предложила продать мою девственность. Она сказала это так буднично, что я не сомневалась в её благих намерениях. А весной я нашла отцовские документы и свое свидетельство о рождении, в котором в графе «мать» значилась совершенно другая фамилия, не той женщины, которую я считала матерью. Вот как-то так… Аттестат я как-то получила, видать припомнили былые заслуги отца перед школой. Поступать то я, конечно, никуда не поступала. Жили мы на то, что зарабатывала я по протекции своей матери, той, которая не мать. В общем шесть лет назад я родила сына, не зная, кто отец» - в эту секунду Любка истерично затрясла плечами и истошно засмеялась, затем резко повернулась, близко подошла ко мне и продолжила – «Скорее всего, кто последний, тот отец» - Любка «на двенадцать» сама потешалась от своей шутки. Мелькнула мысль, что она не в себе, я молчал.
«Завязала. Жили на пособия и на то, что заработает мать, она устроилась на рынок кассиршей, там много ума не нужно. Затем Борька (сын мой) пошёл в детсад, а мать здоровьем сдавать начала: что-то с сосудами и мы решили, что работать пойду я. А я ничего не умею: в таком случае или моделью работать или уборщицей . Для модели я росточком не вышла, пришлось идти в уборщицы. А чо? С двенадцати! Удобно, правда, по двенадцать часов. Зато у вас в НИИ сухо и тепло, столовка, опять же, бесплатная, так что не голодаем. Вот как-то так, ты рад, что со мной так получилось? Вижу, что рад. Ну иди уже, мне смену закрыть нужно и проветрить тут после тебя… А то от тебя воняет…»
