Сегодня исполняется ровно шестьдесят лет с момента, когда мир стоял даже не в шаге, а прямо на пороге войны, способной уничтожить всю планету - 27 октября 1962 года над Кубой советской ракетой был сбит американский самолет-разведчик Lockheed U-2. Его пилот, майор ВВС США Рудольф Андерсон, погиб. Это могло стать стартом всеобщего Армагеддона. Но, по счастью, не стало. В той дивизии, что сбила тот злополучный самолет, служил тогда и мой отец. Вот и предлагается вниманию читателей текст, который в значительной степени основан на тех сведениях, что получены именно от него. Ну, и заодно тут описываются переживания тех, кто оставался в СССР и, переживая и волнуясь, ждал своих родных и близких, оказавшихся в гуще событий вселенского масштаба.
Этот текст был в основе своей набран тридцать лет тому назад, в 1992 году. Значительная часть сведений, изложенных в нем, была получена от моего отца, майора Советской Армии в отставке, непосредственного свидетеля и участника описываемых событий. Когда я предложил ему опубликовать этот рассказ, получил твердый отказ с мотивировкой, что он обязался в свое время не распространять те сведения, обладателем которых станет. Поэтому считает себя связанным этими обязательствами, хотя к тому времени уже не было ни СССР, ни Советской Армии, и многие гораздо более высокопоставленные офицеры и даже генералы на рассекречивании подобных фактов успели сделать себе неплохой гешефт. Я же дал ему слово не обнародовать эту информацию, пока он жив. Двадцать лет назад отец умер, и теперь я имею право предать эти слова гласности. Делаю это с целью показать, как всё воспринималось в низовом звене, теми, кто был посвящен если не во все, то в отдельные составляющие действий и решений руководства страной.
Были летние каникулы, и мы целыми днями носились по немощеным пыльным улицам одноэтажной частной окраины большого города, едва избавившегося от имени и статуй великого кормчего. Бесконечные игры на палящем солнце не утомляли нас совершенно. Проблемы чем заняться просто не существовало – прятки, догонялки, ловля бабочек и кузнечиков для рыбной ловли. Если кто-то выносил мяч, затевали вышибалы или штандер. Классики и скакалки (никаких «резинок» еще и в помине не было) считались преимущественно девчачьими забавами, хотя иной раз к ним тут не гнушались подключаться и представители противоположного пола. А вот в игру «дочки-матери» (особым шиком считалось, если кто-то выносил свою куклу) мальчишек невозможно было затащить никакими калачами. У них, между прочим, были свои интересы: «ножички», «чижик», «чеканка», у тех, что постарше – «расшибалочка» и «пристеночек», а если был ветер, ребята запускали самодельных воздушных змеев – о подобных изделиях в магазинах игрушек никто тогда даже не подумал бы спрашивать. Ну и, конечно же, играли «в войну», «Великую Отечественную» (в какую же еще могли играть дети города, в котором их отцы одолели врага в самом кровопролитном сражении за всю историю человечества), причем «немцами» быть никто не хотел – все жаждали оставаться «нашими». Порой вдоль рядов домов и заборов проходил стекольщик, неся на плече неизменный плоский деревянный ящик с листами стекла и зазывал заказчиков, наполняя всю округу громкими возгласами: «Стеклю окна! Стеклю окна!». Или же появлялся точильщик с точильным станком, вал которого с набором кремневых кругов вращался от маховика, приводимого в движение педалью, и тогда улицы оглашались криками: «Точу ножи-топоры-ножницы! Точу ножи-топоры-ножницы!». Впрочем, на самом деле он возвращал к жизни любой режущий инструмент – даже опасные бритвы, коими тогда брилось абсолютное большинство мужчин. В обоих случаях улицы приходили в движение – все, у кого была необходимость в соответствующих услугах и средства на их оплату, устремлялись на заветный зов. Но мы, дети, ждали совершенно другого явления – едва завидев двуколку, запряженную единственной лошадью, которой управлял старьевщик, восклицая при этом во весь голос: «Тряпки-лохмоты, тряпки-лохмоты!», каждый из нас опрометью кидался к своему двору и волочил то, что было приготовлено для такого случая. При этом иногда, если матери вдруг не оказывалось дома, случалось в спешке перепутать, и вместо бросовой прихватить нужную вещь. Принималось подобная ветошь на вес, и взамен можно было получить какую-либо мелочь – чаще всего это были разнообразные игрушки. Неделю после такого визита улица оглашалась пронзительным воем свистулек «уйди-уйди» и щелканьем жестяных револьверов. А теплыми ясными вечерами, когда на небосводе появлялись звезды, дети окрестных домов рассаживались на бревнах, сложенных на улице у двора наших соседей, да еще стянутых с двух сторон у торцов толстой стальной проволокой – чтобы не раскатились, и чтобы никто ничего не уволок. В наступившей таинственной темноте мы рассказывали друг другу байки про черную ленту и синюю перчатку, обладавшие магической силой и летавшие по ночам, чтобы душить людей, и всякие другие страшные истории.
Мать заканчивала строительство нового кирпичного дома, в которое семья вложила все свои накопления, плюс то, что десятью годами ранее привез из двухлетней командировки в Китай мой будущий отец. Жили мы, по тогдашним представлениям, достаточно обеспечено – мама на работу не ходила. Однако автомобиля, телевизора, стиральной машины, или хотя бы холодильника, которые уже входили в жизнь многих советских семей, у нас не имелось – не хватало средств.
Два с лишним года мы жили в постоянной суматохе строительства дома. Поэтому, скорее всего, я и не обратил внимания на суету, возникшую вдруг со словами: «Папа уезжает в командировку». Помню лишь, что длилось это два-три дня, а, может, и того меньше. Прямо к нашей калитке подъехал маленький автобус с остреньким носиком. Там уже сидели папины сослуживцы, которых я знал, поскольку иногда приходил к нему на работу в штаб. Они были офицерами, хотя все до единого оделись в штатское. На мой наивный детский вопрос, куда они уезжают, смеясь и перемигиваясь, отвечали: «Далеко», а на какой срок – тем же манером говорили: «Как Родина прикажет». Так мы и проводили отца – прямо от крыльца родного дома неизвестно куда и неизвестно на сколько. По малолетству и неискушенности я не придал тогда ровно никакого значения красным глазам и распухшему носу моей мамы.
Отец так часто уезжал, что мы, дети, почти и не заметили его отсутствия. Иное дело – взрослые. Лишь десятки лет спустя я осознал, понял, прочувствовал, сопоставив со своими воспоминаниями, как это было тяжело. Полгода не было ни от кого из уехавших ни строчки – не только нам, но и всем оставшимся в городе семьям, тем, кто ждал своих мужей и отцов. Женщины всеми правдами и неправдами пытались узнать о главах своих семей хоть что-либо, однако им всегда следовал высокомерно-иронический ответ: «Не беспокойтесь, ваши мужья живы-здоровы».
Приближалась зима, подобная той, что случилась в этих краях за двадцать лет до того. К каждому отопительному сезону отцу на работе выделяли машину угля. Однако теперь, когда вся дивизия уехала, в том здании, где прежде размещался ее штаб сидели совсем другие люди. Мать обратилась, как ей говорил перед отъездом отец, к зампохозу той части, что квартировала на месте, где прежде была дивизия отца, но получила холодный и жесткий отказ. А на вопрос, как же ей топить (в свободной продаже тогда топлива попросту не было – его практически всем выделяли по месту работы), услышала ответ: «Я ничего не могу сделать». Мать готовилась если не к смерти, то к самым мрачным временам, да по счастью вспомнила, что отец называл фамилию какого-то полковника, и тот вроде бы не уехал. Деваться было некуда, и хотя мама всегда побаивалась начальства, ей пришлось пересилить себя и обратиться к этому офицеру. Полковник тут же загремел: «Безобразие! Мужья там свой долг перед Родиной выполняют, а их жены и дети тут мерзнуть должны!». Все мгновенно закружилось с невероятной скоростью, и уже на следующий день мы втроем – и больше всего, конечно, мама – таскали ведра с углем из кучи под нашим забором в подвал.
Уголь дали, но где муж не сказали. Тем не менее, среди жен упорно поползли слухи о Кубе. Помню, одна из наших знакомых отправила мужу письмо, указав на конверте «Москва, 400» и его фамилию. Позже оказалось, что это лишь половина адреса – как она его узнала, трудно сказать. Во всяком случае, это ее письмо до адресата не дошло, но и обратно не вернулось.
Дом был достроен буквально за неделю до того, как папа уехал в командировку. Ни мы с сестрой, ни даже мама никогда не жили в таких, как нам казалось, огромных, светлых комнатах с лепными потолками. Маме, как она позже признавалась, было страшновато одной. Как-то раз, проснувшись ясной лунной ночью, она глянула в окно, выходящее не на улицу, а во двор. И увидела жуткую картину – кто-то снаружи стоял на подоконнике, вытянувшись во весь рост и раскинув руки, пристально уставив безумный взгляд прямо ей в глаза. Как курица, защищая своих цыплят, бросается на ястреба, так и моя мать, ни о чем не думая, кинулась во двор, яростно стащила этого мужика с подоконника и вытолкала за калитку. Только после этого она сообразила, что это был не вор или грабитель, а всего-навсего местный Вовка-дурачок, который в свои 19 лет и говорить-то не научился. Однако после это случая мать стала на ночь класть себе под подушку топор. Вспоминая об этом позже, она смеялась: «В случае чего, меня бы саму этим топором в первую очередь и тюкнули». Вечерами мы частенько ходили к соседям смотреть телевизор – такие аппараты тогда были далеко не у всех, но гостей из числа друзей и знакомых, приходивших «на просмотр», их владельцы обычно спокойно принимали. Соседями этими были две женщины, кажется, свекровь и невестка. У молодой женщины был маленький сын, которого она укутывала, и укладывал спать на пару часов в день на не отапливаемой веранде даже в лютые морозы – таким образом, закаливала его. Муж же ее был где-то на заработках – то ли на северах, то ли в экспедиции, не помню уже. Однако укладываться спать мы возвращались в свой дом, и ночные страхи у мамы никуда не уходили.
Тут следует указать, что летом того же, 1962 года, из деревни в наш город приехала поступать в политехнический институт моя двоюродная сестра, дочь от первого брака брата моей матери. Остановилась она в доме у своего отца. В институт не поступила, но назад в деревню возвращаться не захотела, устроилась работать на швейную фабрику. Девушке лишь в следующем году должно было исполниться 18 лет, и хотя она по факту уже жила у своего отца, тот все еще высылал алименты ее матери. Питалась она с общего стола новой семьи своего отца, которому было неудобно просить денег у несовершеннолетней дочери, а сама она – видимо, по молодости, не сообразила, что поступать так, как это делает она, не совсем правильно. Отец ничего не говорил по этому поводу своей дочери до тех пор, пока не увидел, что та, которую он бесплатно кормит, да еще за которую выплачивает алименты, собирает посылки и отправляет своей матери! Тут-то дядя, человек горячий, не привыкший сдерживаться, не медля, выгнал свою дочь из дома, несмотря на то, что дело происходило вечером, в ноябре месяце, на улице уже подмораживало, да и заснежило к тому же. Деваться девушке было некуда, и она пошла к единственному знакомому человеку во всем огромном городе – моей маме, благо наш дом располагался в каком-то получасе ходьбы пешком. Мать с радостью приняла ее – хоть и не совсем взрослый человек, но уже и не ребенок. Да и жалела она мою двоюродную сестру. Так та и осталась жить в ту зиму у нас, несмотря на то, что на следующий день к нам приходила бабушка, мать моих мамы и дяди, попыталась уговорить свою дочь не принимать у себя племянницу. И запомнилась мне эта зима тем, что мы с моей младшей сестренкой сидим вместе с племянницей матери за столом, заполняем бирки на мужские сорочки – наименование изделия, размер, рост, цена и так далее. А потом двоюродная сестра собирает их, чтобы пришивать к готовым изделиям на работе.
Мы ничего не знали о происходящем на Кубе осенью того год. Это потом отец рассказывал, что они неделю сидели в окопах, ожидая высадки американцев после того, как их дивизия сбила тот злополучный самолет. Но отсутствие информации не порождало спокойствия и веры в благополучный исход. Видимо, прекрасно зная советскую прессу, люди понимали, чувствовали, что происходит что-то неприятное, тяжелое, может, даже фатальное. Не имея точных сведений о происходящем, народ все равно чутьем воспринимал ситуацию. Помню, к нам приезжали жены офицеров, служивших с отцом, помню приглушенные рыдания в соседней комнате, запах валерьянки. Мама ездила кого-то успокаивать. И вот, наконец, к новому году пришло долгожданное письмо. Как быстро я стал узнавать красивый, округлый, с завитушками почерк отца – почерк профессионального канцелярского работника! В письме – ни слова, где он, даже невозможно определить, лето у него сейчас или зима. Ни слова об окружающих его новых, не знакомых нам людях – только о тех, с кем он уехал. И описываются исключительно бытовые ситуации – никаких намеков на то, чем они заняты, какие у них проблемы, что их ждет. Мы с сестрой быстро научились писать письма, и отправляли их отцу довольно часто – уж никак не реже, чем два раза в месяц. Когда уже моему собственному сыну было столько лет, сколько мне в 1963 году, мне никакими силами не удавалось заставить его написать письмо, к примеру, бабушке (напомню, в первой половине 1990-х годов еще ни интернета, ни массовой сотовой связи еще не было). Вот тогда-то я начал понимать, что, видимо, даже дети чувствовали, что единственная поддержка для наших отцов, та тонкая ниточка, что связывает их с родным домом – это письма. Очень долго, по две недели, через чужие глаза проходили наши письма, где писалось о наших нехитрых детских переживаниях за несправедливо полученную тройку или порванного плюшевого мишку! Бог миловал, и за эти два года у нас не было ни единой смерти среди родственников, ни одного случая тяжелой болезни. Ведь отца все равно на похороны не отпустили бы, да и телеграмма шла до отца те же две недели. Услышать же родной голос было нельзя – заказы на телефонные переговоры не принимали.
Дивизия шла к Кубе на нескольких кораблях. Отцу повезло – штаб добрался до места назначения на отдельном судне, все офицеры были в штатском, поэтому им позволили жить в каютах, а днем свободно разгуливать по палубе. Со стороны это воспринималось как круиз, тем более, что среди служащих (но не военнослужащих!) было несколько женщин. А вот подразделения, которые вместе со своими командирами шли к острову на других пароходах, оказались совсем в иных условиях. Если на палубе, пусть и комфортабельного лайнера, разгуливает тысяча молодых людей, даже и в штатском, и среди них едва ли встретится две-три женщины, ни у одной разведки мира не возникнет сомнений в том, что это войсковая часть. Да и когда в нашей Отчизне рядовым подавали комфортабельные лайнеры! Вот и сидели, не видя неба, молодые парни по две недели в душных жестянках трюмов едва ли не обычных сухогрузов, а за переборками вместе с людьми передислоцировалась к далекому острову и техника. Не все эти ребята вышли из темноты ржавых трюмов на экзотический берег самостоятельно – некоторые из них спустились по трапам на носилках с постелей судовых лазаретов, но смертных случаев вроде бы не было.
Несмотря на все меры предосторожности, незамеченными подойти к острову, недавно сменившему Батисту на Кастро, не удалось – разведка янки тоже знала свое дело. Когда стали подходить ближе к его берегам, точно над судами с подразделениями и штабом каждый день стали появляться легкомоторные аэропланы мощнейшей державы Западного полушария. Скорость этих бипланов была так невысока, а летали они настолько низко, что наши офицеры отчетливо видели лица пилотов, которые приветствовали их улыбками и взмахами руки. Стараясь разглядеть, что происходит на наших палубах, летчики максимально приближались к кораблям, да так, что порой теряли осторожность. Одному из этих парней такое ухарство стоило жизни – зацепившись неубирающимися шасси за мачту, его самолет перевернулся и упал в море. Спасти лихача не удалось.
Едва люди сошли на землю, дабы сохранить тайну высадки, их тут же переодели (до этого момента только штаб дивизии был обмундирован в штатское). Но получилось, что одну форму заменили на другую. Нет, знаков различия на одежде не имелось, да и новая одежда даже отдаленно не походила на то, что могли носить в любой армии мира. Но представьте себе сто, двести, четыреста молодых парней, живущих в одном месте и одетых в совершенно одинаковые – по расцветке, покрою, фасону – рубашки и брюки!
Остров оказался настолько маленьким, что пары дивизий хватило, чтобы прикрыть его с воздуха. Полки, дивизионы, батареи быстро разместились в пунктах назначения и развернули боевую технику. По тем временам она являлась вершиной военно-технической мысли – за два года до описываемых событий такой штуковиной над территорией Советского Союза бы сбит сверхвысотный Lockheed U-2, пилотировавшийся Фрэнсисом Гэри Пауэрсом. Командовал дивизией в то время еще полковник Георгий Алексеевич Воронков, который позже стал генералом. Штаб расположился не в Гаване, где находилось командование всей группой наших войск, а в Камагуэе, и началась будничная жизнь. Сейчас уже всем известно, что две дивизии ПВО были не только не единственными, но и далеко не самыми главными соединениями, расположившимися тогда на советском непотопляемом ракетоносце возле берегов США. Кому интересно, что янки делали, чтобы заставить советское руководство вывести с Кубы ракеты с ядерными боеголовками, пусть читают строки, написанные другими людьми. Однако пролетать над островом белозвездные самолеты-разведчики стали регулярно именно из-за появления этого смертоносного оружия. Подобное положение дел не нравилось советскому руководству, но международные правила приличия не позволяли протестовать нашим правительственным органам по поводу каждого такого полета. Потому право выражать возмущение в этом случае предоставили экспансивному «барбудос». Тот взялся за дело с энтузиазмом, являя мастерство настоящего актера, и его протесты с каждым разом становились яростнее, а угрозы ответить на вызовы – полновеснее. Наши офицер были в самой гуще происходящих событий, и психологическое напряжение, конечно же, у них росло с каждым днем. Однако советские люди редко что делали без одобрения вышестоящего начальства. Поэтому после того, как руководитель Кубы в конце октября заявил, что первый же самолет янки, появившийся над островом, будет немедленно сбит, полковник, командовавший дивизией, где служил мой отец, запросил командующего группой войск генерала Иссу Александровича Плиева, как ему действовать при появлении самолетов, принадлежащих США. Но даже наши военные руководители, видимо, не вполне ясно представляли, что делать, потому что начдив четких и конкретных указаний не получил, и после переговоров представлял что делать еще меньше, чем до них. Скорее всего, полковник получил универсальное в подобных обстоятельствах указание действовать по обстановке – начальство вроде как дает возможность подчиненному проявить инициативу, в то же время оставляя для себя возможность в случае успеха приписать все заслуги себе, тогда как при неудаче вину можно свалить на того, кому такое распоряжение было дадено.
Жизнь шла своим чередом. Советские, американские и кубинские политики делали каждый то, что им было положено, а военные – то, что положено им. И вот однажды радарные системы с северной стороны острова зафиксировали появление очередного самолета-разведчика янки. Об этом тут же сообщили на командный пункт дивизии. Начдив приказал следить за самолетом, а сам стал требовать связи с Гаваной, чтобы запросить командующего группой войск о том, как ему действовать дальше. Едва дали связь, полковник доложил о ситуации и задал командующему конкретный вопрос – сбивать или нет? Однако ответа получить он не успел – связь оборвалась. При этом контакт с полками оставался нормальным. Начдив дал приказ восстановить связь с Гаваной, при этом сам контролировал ситуацию, ведя переговоры с командирами полков. Самолет летел с северо-запада на юго-восток, строго по длинной оси острова. Локаторщики первого полка, когда цель вышла из зоны досягаемости их батарей, передали наблюдение специалистам следующего полка дивизии. Связи с Гаваной нет. Разведчик пролетел над территорией, контролируемой вторым полком, и наблюдение за ней принял третий полк дивизии. Связь с командующим не работает. Пилот довел самолет почти до юго-восточной оконечности острова. Ситуация со связью не изменилась. Летчик повернул на север. Связи нет. Командир последнего дивизиона на юго-востоке острова докладывает, что цель уходит из зоны досягаемости средств поражения. Американский парень, наверное, уже решил, что он проскочил, что Фидель в очередной раз блефовал. Я не могу представить тех чувств, которые обуревали начдива, когда он решал, что же делать при отсутствии связи с командованием в Гаване. И когда уже почти не оставалось надежд, что ракета долетит до цели, полковник дал команду: «Сбить!».
Не долетел янки до своего аэродрома. Рассыпаясь на части, его самолет упал в море. Как ныне известно, пилот погиб, даже не успев катапультироваться. И это было реальным началом тех грозных событий, которые едва не кончились ядерными взрывами на половине земного шара.
Как всегда бывает, когда дело сделано – является начальство. Сбили самолет – появилась связь с Гаваной. Кто знает, может быть, сбой связи был подстроен американской разведкой, а может, спецслужбами самого Острова Свободы. Не исключено, что тут оказались замешаны кубинские «контрас», а то и вовсе советский КГБ. Возможно даже, не обошлось без происков МИ5 или МИ6 – подданные Ее Величества никогда не стеснялись в средствах, а столкнуть лбами двух самых мощных соперников, наблюдая за схваткой со стороны и получая при этом дивиденды, всегда оставалось их излюбленным методом Соединенного Королевства. Хотя, скорее всего, это была обычная техническая накладка.
Едва связь с командующим восстановилась, полковник доложил о ситуации. После длительного молчания генерал в ответ, наконец, произнес: «Вообще-то… (долгая пауза), Вы поторопились». Такие минуты многим стоят жизни. Может быть, у начдива был-таки микроинфаркт миокарда – кардиограмму у него в тот момент снять на командном пункте было некому. Но даже если сердце у него осталось здоровым, думаю, эти минуты сократили его жизнь не на один год, а, может, даже на десятилетие. Этот сбитый самолет оказался спичкой, зажегшей бикфордов шнур ядерной войны, третьей мировой. К счастью, так и не состоявшейся. Не состоявшейся только потому, что в американском руководстве тогда нашлись люди, сумевшие вовремя просчитать, к чему приведет горячность, а в советском оказался человек, способный пройти между струй проливного дождя – Анастас Иванович Микоян.
Действия и советских, и американских военных были мгновенными и профессиональными. Не прошло еще и двадцати лет с того времени, как они плечом к плечу сражались против общего врага, а эти парни уже были готовы вцепиться друг другу в глотки. Янки выдвинули к острову свои ударные силы, собираясь нападать – наши заняли окопы, полагая защищаться. В этих окопах сидел и мой отец. И те, и другие ждали решения политиков. А политики, видимо, сами боялись отдать боевой приказ. О чем они договаривались, как Анастас Иванович разрывался между Вашингтоном, Гаваной и Москвой, лучше прочитать в воспоминаниях тех, кто тогда был близок к этому процессу. Но факты таковы, что тлевший бикфордов шнур, тянувшийся к атомной бомбе, удалось затушить. Как известно, советские ракеты с ядерными боеголовками с острова вывезли, а между Москвой и Вашингтоном установили прямую связь – которая действует по настоящее время. А то, что осталось от сбитого самолета, подняли со дна моря, привезли в Гавану и установили на пьедестал с надписью, что это обломки американского самолета-шпиона, полет которого над Кубой пресекли доблестные войска ПВО Острова Свободы.
Части, сбившие этот самолет, оставались на Кубе еще два года. Отец прилетал на месяц в отпуск летом 1963 года. И только летом 1964-го он вернулся совсем, привезя при этом с собой целую кучу сувениров – в основном мелочи китайского производства. Мне, к примеру, игрушку – инерционный жестяной реактивный самолет на колесиках, у которого, когда его запускаешь по полу, в розовом окошке возле хвоста сверкали искры. Из кубинских вещей отец привез только марки – много, три или четыре филателистических кляссера формата A5 на 32 страницы, набитые битком, а также бумажные спички и кокосовые орехи. Ни до, ни после в течение нескольких десятилетий я этих орехов не только не ел, но и нигде не видел. Только после ликвидации монополии внешней торговли у многих появилась возможность попробовать, что же это такое – правда, труднее стало добывать украинское сало и нижневолжские арбузы в Москве.
Нашей радости по поводу возвращения отца не было предела. Вся улица ходила к нам смотреть заморские диковинки. Тогда-то у нас появился телевизор, новенький «Темп-6». Который работал, когда сам того хотел. А хотел он работать почему-то преимущественно в присутствии регулярно вызывавшегося телемастера.
Как уже говорилось выше, на месте старого расположения дивизии уже дислоцировалась другая часть, и работы в городе у отца не оказалось. Ему предлагали место с понижением в должности, но он отказался. Пристраивался отец долго – только ближе к новому, 1965 году, ему нашли место в отдаленном гарнизоне на Урале. Так началась для нас, детей офицера, кочевая жизнь по маленьким закрытым военным городкам огромной страны. Но это уже совсем другая история. Кстати, после переезда телевизор стал работать без перебоев, и прослужил нашей семье еще почти два десятка лет, пока его место не занял цветной собрат.