7 октября 2022 года ушёл из жизни поэт и философ Эдуард Владимирович Балашов. Мой мастер а Литинституте.
Луна, вчера висевшая над домами плотным желтым кругом, побелела, истончилась и поблекла в утреннем небе, став похожей на странно сшитую салфетку. Солнце бодро сияло в окнах домов и проезжающих машин: «Какой неподходящий день для похорон», – подумала я. А разве бывает подходящий?
«У нас нет черной ленточки», – сочувственно сказала продавщица, заворачивая розы в бумагу. – А цветные все веселые – не подойдет…»
По дороге к кладбищу меня обгоняли траурные микроавтобусы. И солнце отражалось в их стеклах также, как и во всех других.
Смерть – лишь шаг из жизни в жизнь.
Смерть над радостью не властна.
Так говорил мой мастер Эдуард Владимирович Балашов. Сегодня день его похорон.
В церкви я положила цветы в гроб – там уже лежали разные букеты – белые, потом красные, потом снова белые...
Я смотрела на лицо Эдуарда Владимировича и вспоминала «Незабвенную». Потом – как впервые увидела его на семинаре.
Раздали свечи и началось отпевание. Батюшка пошел вокруг гроба и остановился: «Ты шапочку уронил», – прервавшись, сказал он внуку Эдуарда Владимировича. Тот поднял с пола оранжевую шапку.
«Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи, помилуй».
А мне вспоминались наши семинары, встречи по работе или посиделки в буфете ЦДЛ. И в каждом из этих воспоминаний мой мастер улыбался.
Он нередко повторял: «Если в тебе живет обида, в тебе живет беда».
А если во мне живет печаль?
Странное сиротство, которое ни с кем не разделить?
Всё растворяется в любви.
И Всё становится любовью.
И нет Всего – одна любовь.
И Бог не Всё, и Он – любовь.
Слушать свое сердце и идти стороной света – простой рецепт, которым мастер делился со своими учениками. И те, кто у него учился, или были гостями на нашем семинаре, люди, знавшие его как поэта или друга – для каждого Эдуард Владимирович находил верное, необходимое слово. Та точность, с которой он говорил о стихах распространялась далеко за пределы наших строк и наполняла жизнь. Иногда мне казалось, Эдуард Балашов существует в особом надмирном пространстве и именно это позволяет ему видеть больше, чем каждому из нас.
Ни мгновения
Я ничего на земле не оставил,
Не посадил ни единого древа,
Не отогрел свои руки лопатой,
Не намозолил ведром в час полива.
Сердце моё – оправдатель безмолвный,
Что ж не винишься пред совестью ярой?
Иль рассудило, мол, вырастил сына,
Тем и природе с лихвою ответил?
Кто на земле не оставит ни часа,
Тот и с собой не возьмет ни мгновенья.
«Прощайтесь», – сказал батюшка. Все погасили свечи, и женщина их забрала. Чтобы забрать мою пришлось приложить усилие, машинально я вцепилась в свечу, будто бы желая сделать ее своей опорой, за которую можно держаться.
И все же – не было тяжело. Странная легкость, та самая светлая грусть, о которой столько читала – вот она со мной. Значит – и это бывает на самом деле.
Все бывает на самом деле – Эдуард Владимирович это знал.
Всю ночь шёл снег. Земли как не бывало.
И небеса руками развели:
То ли от неба Землю оторвало,
То ль отвернулось небо от Земли.
Батюшка закрыл лицо белой тканью.
Больше мы не увидимся? Никогда?
Еще на семинарах Эдуард Владимирович что-то говорил о своей смерти, лукаво улыбаясь, и непонятно было – шутит он или нет. Что именно – точно не помню, наверное, о том, что ее нет и не стоит бояться.
Когда писала этот текст, опечаталась – вместо Владимирович написала Вдалимирович.
Может быть, он действительно там – в каком-то из дальних миров…
Прощайте, мастер. Мне будет вас не хватать. Или все же до свидания?
Увидимся в детстве
Что, старость – не радость? А может быть, радость
Над тёмным бессильем ума?
И что нам до мира? Кому он не в тягость?
Кому не тюрьма и сума?
Не плачьте, поверьте, не жизнь пролетела –
С берёзы сорвался листок.
Ослабли глазами? Стекло запотело
У ваших очков, старичок.
Не надо, не надо, забудьте, не надо
Осеннюю даль ворошить.
Увидимся в детстве, у детского сада,
Где мы разлучились любить.