– Мам! – мелкий полулежит на подоконнике и орёт куда-то вверх. – Ма-а-ам!
– Окно закрой, – сержусь я.
Простынет, начнёт чихать. Бабушка с дедом вернутся, и мне же влетит. Простудила, скажут. Старшая всегда виновата.
– Отстань, – пыхтит он, и снова в вечернюю беззвёздную высь. – Ма-а-ма!
– Она далеко, – убеждаю его я. – Не слышит. И с чего ты, мелкий, вообще взял, что она твоя мама?
Мы с ним приёмные оба. Да, и бабушка, и дед любят нас, как родных. Заботятся. Но понятно же, что мы им – чужая кровь. Старики – они обыкновенные, как все деревенские. Нет, ничего плохого про них не скажу, они славные очень. Добрые. Хотя иногда и строгие – ну, с нами так и надо, а то слушать старших не будем, разбалуемся, и вырастет из нас шут знает что. А должны люди вырасти, толковые и не ленивые, так-то! Мы стараемся. По крайней мере, я – точно. Мелкий-то совсем кроха, соображения у него ещё никакого. Не поймёт, что никому-то он, кроме нас, не нужен.
Ей – тем более. До неё и не доберёшься, высоко – ух! Даже если на самую большую ёлку влезешь.
А ему и влезть-то – никак. Он, конечно, шустрый малый. И головастый. Не в том смысле, что умный, с этим у него как раз пока не очень. Может, и не дурачок, но очень уж доверчивый. Но он ведь у нас – без рук, без ног. Крутится, вертится, укатиться может – только и следи за ним. А на дерево – нет, не сумеет вскарабкаться. Да и не попадёшь на небо ни с дерева, ни с крыши, как ни старайся. Ванька-сосед проверял – не удалось.
Мелкий хнычет, губёхи кривит, нос морщит, глазюками хлопает. Жаль его. Если бы она по правде была его мать – искала бы его, спустилась бы за ним.
Меня вот тоже никто не ищет, и я давно уже не реву. Хотя я девчонка, мне можно расплакаться. Ему тоже можно, он малыш. Вот подрастёт, тогда скажут: не хнычь, парням нельзя слезами обливаться. А почему нельзя, никто не знает. Да и не вырастет он, наверное. Который год живёт у нас, а больше не становится, всё такой, как был. Так и не стать, видно, ему взрослым.
У меня другая беда – я до зрелых лет могу не дожить. Очень уж тяжко мне делается в тепле, у огня или на жарком летнем солнышке. Зимой, в мороз, хорошо, а в зной изнываю я с утра до вечера. С вечера же до утра, в прохладе, ещё ничего, терпимо. Мелкий, наоборот, дневную жару хорошо переносит. А вечерами иногда так, как сейчас, тоскует, сил нет.
– Мама!
И впрямь он на неё похож: круглый, золотисто-румяный весь. Нет, если бы она была ему родная мать, так давно бы спустилась на землю и к себе мальца забрала. А так что сверху глядеть-то? Изводит лишь и его, и себя.
Может, ей никак не забрать его? Не позволяют ей. Или колдовство там какое. Всякое бывает.
За мной вот тоже не едут и не едут. Каждую зиму жду, а всё зря. Но я большая, мне уже не отца с матерью пора дожидаться, а жениха.
Бабушка в сенях гремит ведром – подоила корову Зорьку. И дед из лесу вернулся с полной корзиной грибов: слышно, как он охает, хватаясь за больную поясницу.
– Снегурочка, Колобок! – кричит бабушка. – Молока выпейте и спать ложитесь, поздно уже.
Я хватаю мелкого в охапку, он вопит – не хочет, чтобы его уносили от окна.
– Ну, ладно, ещё немного, – соглашаюсь я и сажусь рядом с ним, поправив подол сарафана и поджав босые ноги.
Луна грустно улыбается, глядя на нас.
И вдруг... С небес стремительно спускается золотая люлька. Пока я растерянно прижимаю ладони к бледным щекам и хлопаю ресницами, мелкий прямо с подоконника резвым мячиком прыгает в летающую колыбель и заливисто хохочет.
Забрала к себе, выходит. Мать родная, понятное дело. А нам ни здрасте, ни спасибо. Обидно...
– Где Колобок, Снегурочка? – тревожится бабушка. – Опять убежал?
– К матери вернулся, – вздохнув, отвечаю я.
– Может, оно и к лучшему, – замечает вошедший вслед за ней в горницу дед. – Нелегко ребятёнку здесь было, маялся только. А та, хоть и непутёвая, всё же мать.
– Бабуля, – ласково прошу я. – Можно мне завтра с подружками пойти на озеро купаться? Раз мне больше не с кем нянчиться...
– Сходи, – позволяет бабушка. – Только... Почему же не с кем? Вот, нам ещё дитя подкинули.
Из-за широкого подола её юбки выглядывает, застенчиво улыбаясь, крепенькая девчушка в жёлтой рубашонке и с зелёной тугой косичкой на макушке.
– Здрасте! – пищит она. – Я – Репка.