КИРСАНОВ–БРУСИЛОВСКИЙ
Семён Кирсанов был женат трижды. Вскоре после переезда в Москву, в 1928 году он женился на 20-летней актрисе Клавдии Бесхлебных. В нее был влюблен Маяковский, но она предпочла более молодого и менее известного на тот момент поэта. Наладился быт, Кирсанов стал врастать в московскую жизнь – не только литературную, но и артистическую: Клава дружила с братом и сестрой Асафом и Суламифью Мессерер, со звездой немого кино Анелью Судакевич, с художником Александром Тышлером.Среди ее ближайших друзей были жена поэта Николая Асеева Оксана, Михаил Кольцов, шахматист Михаил Ботвинник. Клавдия помогла Кирсанову расширить круг знакомых. По воспоминаниям современников, Клавдия отличалась замечательным обаянием, вкусом и тактом.
В начале 1934 года супруги Кирсановы переехали в дом недалеко от Гоголевского бульвара. Там же (в надстройке верхнего этажа) поселились и другие писатели. Соседом Кирсанова был Осип Мандельштам. У них установились очень хорошие отношения; они часто выходили на плоскую крышу и читали друг другу свои стихи.
В мае того же года Мандельштам был арестован и отправлен в ссылку. Анна Ахматова, которая находилась в квартире Мандельштама во время ареста, вспоминала, что «когда арестовывали Мандельштама, за стеной у Кирсанова играла гавайская гитара». Впоследствии Александр Галич начал свою посвященную памяти Мандельштама песню «Возвращение на Итаку» со слов: «Всю ночь за стеной ворковала гитара, / Сосед-прощелыга крутил юбилей…». Галич говорил о том, что Кирсанов не знал о проходившем до утра обыске (пластинки, на которых играла модная тогда гавайская гитара, тоже ставились до утра). Впрочем, это не более как печальное совпадение: известно, что Кирсанов не только восхищался поэзией Мандельштама, но и был одним из немногих, кто помогал ему материально.
В 1936 году у Кирсановых родился сын, которого назвали в честь Маяковского Владимиром, и семья вновь переезжает в кооперативный дом писателей в Лаврушинском переулке. По воспоминаниям друга Владимира Кирсанова Павла Валентиновича Катаева, когда Клава забеременела, врачи поставили ее перед страшным выбором – или жизнь будущего ребенка, или ее собственная жизнь. Клавдия болела туберкулезом и была большая вероятность того, что роды ее погубят. И тут в семье Катаевых на свет появилась дочь. Увидев в детской коляске гукающего и жмурящегося на солнышко грудного младенца, Клава твердо решила рожать.
Но на следующий год от туберкулеза горла, обострившегося после беременности, она умирает. Клавдия Кирсанова скончалась совсем молодой – ей не было и тридцати.
Свои переживания поэт отразил в посвященном жене цикле стихов «Последнее мая», «Стон во сне» «Жил-был я», «Сердце обрывается моё» и поэме «Твоя поэма»…
ПОГУДКА О ПОГОДКЕ
Теплотой меня пои,
поле юга – родина.
Губы нежные твои –
красная смородина!
Погляжу в твои глаза –
голубой крыжовник!
В них лазурь и бирюза,
ясно, хорошо в них!
Скоро, скоро, как ни жаль,
летняя долина,
вновь ударится в печаль
дождик-мандолина.
Листья леса сгложет медь,
станут звезды тонкими,
щеки станут розоветь –
яблоки антоновки.
А когда за синью утр
лес качнется в золоте,
дуб покажет веткой: тут
клад рассыпан – желуди.
Лягут белые поля
снегом на все стороны,
налетят на купола
сарацины – вороны...
Станешь, милая, седеть,
цвет волос изменится.
Затоскует по воде
водяная мельница.
И начнут метели выть
снежные – повсюду!
Только я тебя любить
и седою буду!
***
ТВОЯ ПОЭМА
(Отрывки)
Сегодня
июня первый день,
Рожденья твоего
число.
Сдираю
я
с календаря
ожогом ранящий
листок...
О, раньше!
Как меня несло
с цветами
в тишь,
пока ты спишь,
с охапкой лепестков
и лент
будить губами,
тронуть лишь
вопросом
«сколько тебе лет?»…
…Ты говорила мне:
– Лечи,
чем хочешь –
каплями,
травой...
И пахли
грозами
от лампы дуговой.
А ты
уже ловила воздух
ртом
И я
себя
ловил на том,
что тоже
воздух ртом
ловлю...
Как я тебя люблю,
как жду
исполнить
каждую нужду,
то причесать тебя,
то прядь
поправить,
то постель
прибрать,
гостей ввести,
то стих прочесть...
Не может быть,
что ты
не сможешь жить!
Лежи!
ни слова лжи:
мы будем жить!
Я отстою
тебя,
свою...
И вытирал
платочком рот
и лгал:
мне врач сказал:
умрет.
А что я мог?
Пойти в ЦК?
Я был в ЦК.
Звонить в Париж?
Звонил.
Еще горловика
позвать?
Я звал.
(А ты горишь!)
Везти в Давос?
О, я б довез
не то что на Давос --
до звезд,
где лечат!
Где найти лекарств?
И соли золота,
и кварц,
и пламя
финзеновских дуг,
все!
все перебывало тут!
А я надеялся:
а вдруг?
А вдруг изобретут?
Вокруг
сочувствовали
мне.
Звонки
товарищей,
подруг:
-- Ну как?.
Как
руки милые
тонки!
Как
мало их
в моих руках!...
После появления «Твоей поэмы» Константин Симонов в своей рецензии признался, что «давно и упорно … не любил и не воспринимал» Кирсанова, но «Твоя поэма» глубоко его взволновала и перевернула все привычные представления о её авторе. Впоследствии Евгений Евтушенко в составленной им антологии «Строфы века» написал, что Кирсанова было бы несправедливо считать только формалистом, и назвал лучшим (с оговоркой «пожалуй») произведением Кирсанова «Твою поэму».
Сын, Владимир Кирсанов вспоминает: «Смерть мамы была для отца огромной трагедией, потому что он потерял в каком-то смысле ориентир жизни. Моя мать была человеком сильного характера, очень высоких представлений о совести и порядочности. Она, конечно, отца держала в руках и направляла».
Кирсановы прожили вместе менее десяти лет, но это были самые счастливые годы в жизни поэта. Его стихи этого периода лучились счастьем – и тут его внутреннее состояние радости оказывается созвучно оптимизму, который требовался от советского поэта.
Перед самой войной Кирсанов женился во второй раз на красивой молодой женщине Раисе Беляевой. Прямо как в известной кинокомедии: комсомолка, спортсменка и просто красавица. Когда они поженились, Раисе Дмитриевне было все 18 лет. У нее каким-то невероятным образом сочетались профессиональные занятия спортом (в теннис она играла с 25 лет, выступала за ДСО «Наука», в 1954 г. стала мастером спорта СССР, а в 1955-1959 гг. даже входила в десятку сильнейших теннисисток Советского Союза) и литературой – она переводила с французского пьесы драматургов Р. Ламурё, Р. Тома и др.
Они поехали в свадебное путешествие в Ригу. В Доме Творчества на Рижском взморье (традиционном местом отдыха советских писателей) ее спортивная фигура и общительный характер неизменно привлекали к себе внимание…
«Традиционным местом отдыха, модным курортом, особенно вскоре после войны, было Рижское взморье. Туда всегда был велик наплыв отдыхающих. Рижское взморье изначально, еще в девятнадцатом веке, создавалось как российский курорт и оставалось таковым до конца века двадцатого. Мои родители после войны из года в год отдыхали летом в Дубулты, в Доме творчества писателей…
В Доме творчества бывало много известных писателей, окруженных ореолом славы. Помню постоянно шутившего Николая Асеева и его рыжеволосую жену Оксану; Семена Кирсанова в еще непривычных тогда шортах…
Особое любопытство вызывали у меня в то время элегантные, холеные жены писателей. … Несомненно, красоткой была ловкая спортивная Рая — жена Кирсанова» (Из книги Руты Марьяш «Калейдоскоп моей памяти». Глава седьмая. «Это была наша жизнь»).
А тут началась война. Пришлось срочно возвращаться в Москву. И здесь, можно сказать, Кирсановым повезло, возможно, провидение подсказало, или ангел-хранитель позаботился: Кирсанов почему-то взял и поменял билеты на другой поезд. А тот поезд, на котором они изначально должны были ехать домой, был расстрелян гитлеровской авиацией. Почему он поменял билеты?..
Приехав в Москву, Семен Кирсанов пошел на фронт. На эту тему он написал совершенно замечательную поэму, которую назвал «Эдем», обыграв имя своей молодой жены: Раиса — Рая — Эдем».
ЭДЕМ
(отрывок)
И губ мы еще не успели, не отняли,
и будущность не загадали свою,
и мы еще не были вместе на отмели,
где место себе присмотрели в Раю.
Еще я смотрелся в два утренних глаза,
семь дней от Начала еще не прошли,
еще мы не слышали Трубного Гласа
и первую сводку еще на прочли.
Еще не по карточкам куплено яблоко,
еще мы острим о библейском Уже,
еще продолжается райская ярмарка –
мгновение между «еще» и «уже».
Газеты еще довоенные изданы,
мы в поезде знать не могли ни о чем –
что мир раздвоился, что мы уже изгнаны,
что нас уже огненным гонят мечом.
Мы точно к бомбежке в гостиницу прибыли,
в начищенный бархатный Бронзовый Век,
и стены задвигались, окна запрыгали,
увидя Железного Века набег.
Без отдыха в небе, на бреющем бешенстве,
до Вязьмы нас гнал ополчившийся Ад.
Так мир, начинавшийся мифом о беженцах,
за темой изгнанья вернулся назад.
Взвывая, носился бензиновый двигатель
за локомотивом на полных парах, –
по изгнанных – Еву с Адамом – при выходе,
как нас, не бомбил Человеческий Враг…
Она страдала, что Кирсанов ей не покупает вообще каких-то дорогих украшений, шуб, хотя человек он был довольно богатый. Тогда вместо этого он купил ей машину...
Он дважды пробовал написать о войне в космическом, мифологическом масштабе; но поэму «Эдем» нельзя было и пытаться печатать, а поэму-мистерию «Война и небо» критика встретила шумным осуждением за отход от социалистического реализма. Это значило: в послевоенные годы больше, чем когда-нибудь, требовалось быть как все, и писать, как все. Кирсанова отодвинули из первого ряда советской поэзии во второй. В 1958 г. Раиса ушла от Кирсанова.
Кирсанов тяжело переживал этот разрыв. Его чувства прежде всего отразились в цикле «Под одним небом» (1960), который открывается заглавным стихотворением. «…Под одним небом, на Земном Шаре мы с тобой жили…», написанном в непривычном для русской поэзии ритме – греческом ионике.
Под одним небом на Земном Шаре мы с тобой жили,
где в лучах солнца облака плыли и дожди лили,
где стоял воздух, голубой, горный, в ледяных звездах,
где цвели ветви, где птенцы жили в травяных гнездах.
На Земном Шаре под одним небом мы с тобой были,
и, делясь хлебом, из одной чашки мы с тобой пили.
Помнишь день мрака, когда гул взрыва расколол счастье,
чернотой трещин — жизнь на два мира, мир на две части?
И легла пропасть поперек дома, через стол с хлебом,
разделив стены, что росли рядом, грозовым небом…
Вот плывут рядом две больших глыбы, исходя паром,
а они были, да, одним домом, да, Земным Шаром…
Но на двух глыбах тоже жить можно, и живут люди,
лишь во сне помня о Земном Шаре, о былом чуде —
там в лучах солнца облака плыли и дожди лили,
под одним небом, на одном свете мы с тобой жили.
В 1986 г. Раиса Кирсанова (тогда уже Зубкова) погибла в автомобильной аварии. Ее вторым мужем стал Георгий Зубков, один из самых известных и заслуженных журналистов-международников. Он стоял у истоков радиостанции «Маяк», участвовал в разработке и запуске телепрограммы «Время».
А в 1960 году Кирсанов женится в третий раз и снова на необыкновенной красавице – Людмиле Михайловне Лукиной, она была моложе поэта на 32 года, и в этом же году у них родился сын Алексей. Людмила Михайловна окончила в 1959 году геологический факультет МГУ и еще студенткой участвовала в Заилийской ледниковой экспедиции. Начинается совершенно новый этап в жизни поэта.
Я БЕЛ, ЛЮБИМАЯ…
Я бел,
любимая.
Я — мел,
который морем был
и рыб и птиц имел
и побелел.
Я меловой период.
В глубине
есть отпечатки раковин на мне.
Моя ладонь, и та
лишь оттиск допотопного листа.
А ты — начало.
Ты полет стрекоз.
Ты всплеск летучих рыб.
Ты небо первых гроз.
Ты только что начавшаяся жизнь.
Ты радуга,
ты первая из призм.
Ты только что открытые глаза.
Ты водопад из золота волос.
Ты вылет первых ос.
А я — глубинный мел,
в моей душе
былых стрекоз, и рыб, и птиц клише.
Рукой веселой камни разгребя,
на белом
мне —
прочти:
«Любил тебя».
Вспоминает подруга Людмилы, Олеся Николаева, в своей статье «Поэт и красавица. Семен Кирсанов»: «…Она (Людмила) уверяла, что познакомилась с Кирсановым, еще будучи студенткой (геологический факультет МГУ окончила в 1959 году – В.Ю.), в очереди за свежими огурцами. И что когда он пригласил ее с подружкой к себе на дачу в Пахру, то долго морочил им голову, прикидываясь “шофером хозяина”. … Люся отправилась на практику, кажется, на Алтай. А училась она на гляциолога, и поэтому их геологическая экспедиция перебиралась с места на место по горным кручам и стремнинам. Накануне ее отъезда Кирсанов подарил ей чудесное кольцо с бриллиантом, которое она увезла с собой. И вот как-то раз, моя посуду в горной речке, она сняла кольцо, положив его на камень, а оно возьми и соскользни в воду. Просто – кануло! Как не пытались его найти, всё было безуспешно. И Люся увидела в этом знак: не надо ей связывать свою жизнь с этим Экстравагантным стариком! Через какое-то время экспедиция переместилась на другую стоянку, и Люся отправилась осматривать окрестности. Прошлась и вдоль речки. И вдруг видит: на коряге, торчащей из воды, что-то блестит. Она нагнулась, протянула руку, и … в ладони у нее оказалось то самое кольцо! Его унесло вниз по течению, доставило как раз туда, куда прибыла его владелица, и тут задержало в ожидании ее прихода. И Люся приняла это как провиденциальный сигнал. Коль скоро в это дело вмешались такие силы, она согласилась стать женой Кирсанова.
В 1963 году у Кирсанова появились признаки рака горла, а летом 1965 года Кирсанов прошел курс лучевой терапии в Центральной клинической больнице, а затем во Франции…
Люси была молода, прекрасна, общительна, ей хотелось восторгов, встреч с интересными людьми…Семен Исаакович, конечно, не мог в этих ночных путешествиях угнаться за своей красавицей-женой. Он звонил друзьям, знакомым, отыскивая ее, и почти всегда находил.
– Кирсанов, – говорила она, переняв лексикон самого Семена Исааковича, – не ярись! Не говори ерунды! Да, я сделала этот жест! Я готова бросить вызов этому миру! Ну что мы будем, как шерочка с машерочкой…
И она с раздражением кидала трубку, а он опять звонил, и там была какая-то драма, страсть, полыхал огонь, а ведь он был уже старик, к тому же безнадежно больной: все знали, что у него рак. Он любил, ревновал, страдал, умирал, бился со смертью, с воображаемыми соперниками, со всем, что могло разлучить его с Люсей, и писал трагические пронзительные стихи:
…Через дымную завесу,
Где разбитый дот,
В тыл, к расстрелянному лесу,
Мокрый Додж идёт,
Парень держит пулемёт,
Дождь идёт, дорога к лесу.
Молодую догарессу
Старый дож ведёт/…/
Он прижал к лицу ладони,
Мокрые от слёз.
Донна Лючия – в короне
Солнечных волос /…/».
Жизненные трагедии и драмы (ранняя смерть первой жены, расставание со второй, собственная смертельная болезнь) отразились во многих его произведениях.
Судьбы сыновей Кирсанова сложились по-разному. Если старший сын, от первого брака Владимир Кирсанов стал доктором физико-математических наук, первым вице-президентом Международного союза истории и философии науки, имея высшее техническое образование, окончил еще Институт иностранных языков, переводил поэтические произведения с французского и латыни и похоронен на Новодевичьем кладбище… То второй сын, Алексей, пошел по другому пути. Вот как об этом написала все та же Олеся Николаева: «Алеша по природе был художник – даже совсем детские его картины замечательны! Он все время рисовал одно и то же: клоунов. Но эти клоуны были такие выразительные, такие разные и в каждом было узнаваемое скрытое движение! Казалось, вот-вот, и он начнет выделывать всякие смешные штуки. Потом, через много лет, его художественный талант воплотился в дизайнерское искусство: в начале 90-х он занялся квартирным бизнесом, стал скупать квартиры, их перестраивать, ремонтировать по своему вкусу и продавать. Купил он квартиру и в соседнем с нашим, писательском доме – в Безбожном переулке. Там я его и встретила. Он сидел в шикарном лимузине, пригласил и меня посидеть с ним и предложил выпить за встречу коньяка из машинного бара: бар этот был размером с моего ”жигуленка”. Меня это очень впечатлило, и сам он выглядел как красивый и благополучный бизнесмен. Я даже как-то перед ним стушевалась. А через несколько лет я узнала, что он застрелился в Мадриде. Влез в долги, не смог вернуть, скрывался и – вот! …». Это был 1996 год, Алексей Кирсанов также похоронен рядом с отцом на Новодевичьем кладбище, тут же и могила жены и музы поэта – Людмилы Кирсановой, умершей в 2007 году…
В 1951-м за патриотическую поэму «Макар Мазай» Кирсанову присудили Сталинскую премию.
В 1963 году у Кирсанова появились признаки начинающегося рака горла. Первые болезненные ощущения он испытал в самолетах, когда увлекся астрономией и часто летал в Крым, в астрофизическую обсерваторию. Затем у Кирсанова обнаружили опухоль в гайморовой полости. В Московском госпитале челюстно-лицевой хирургии была проведена операция, опухоль удалили, однако операция повредила нёбную занавеску.
Летом 1965 года Кирсанов прошел курс лучевой терапии в Центральной клинической больнице. В ноябре он поехал вместе с женой во Францию для того, чтобы продолжить лечение. Тогда же в Париже вышла составленная Эльзой Триоле двуязычная антология русской поэзии «La poésie russe». Стихотворение Кирсанова «Пустой дом» было представлено сразу в трех переводах — самой Триоле, Эжена Гильвика и Леона Робеля. Критик Владимир Перцов писал об этом так: «Стихотворение действительно замечательное, его можно поставить по силе выражения в нём горькой необратимости жизни в один ряд с иными верленовскими». В антологию вошли также «Четыре сонета», «Под одним небом», «Жизнь моя, ты прошла, ты прошла…».
ПУСТОЙ ДОМ
О, пустой дом, —
страшно жить в нём,
где скулят двери,
как в степи звери,
где глядит стол
от тоски в пол,
где сошлись в угол
тени злых пугал…
О, пустой дом,
дом с двойным дном, —
о былом помнят
пустыри комнат —
смех, любовь, речь,
свечи, свет встреч…
Как белы стены!
Где ж на них тени
бывших нас — тех?
Где он скрыт, смех
или крик боли?
Под полом, что ли?
О, пустой дом,
ни души в нём,
пустота в доме,
никого, кроме
злых, пустых фраз,
неживых глаз,
двух чужих — нас.
С «Четырьмя сонетами», посвященными безвременно ушедшей первой жене Кирсанова, случилась еще одна история: еще когда шла война Кирсанову из Чехословакии прислали немецкий перевод «Четырёх сонетов», сделанный в 1943 году в Дахау, который узники концлагеря передавали друг другу.
Кирсанов лечился в лучших клиниках Европы и Союза, но болезнь уже было не остановить.
В последние два года жизни Кирсанов очень много работал. Он написал поэму «Дельфиниада», подготовил новое издание сборника «Зеркала» (1970), придумав дизайн обложки и титульного листа, а также составил собрание своих сочинений в четырёх томах, успев сдать рукопись в издательство «Художественная литература». Первый том — «Лирические произведения», второй — «Фантастические поэмы и сказки», третий — «Гражданская лирика и поэмы», четвертый — «Поэтические поиски и стихи последних лет». Готовя собрание сочинений, Кирсанов старался выдвинуть на первый план самое большое и серьёзное.
В сборник «Зеркала» Кирсанов включил цикл «Больничная тетрадь», а также и несколько других стихотворений, пропитанных мыслями о близкой смерти. Вадим Перельмутер вспоминал, что, после публикации нескольких стихотворений из «Больничной тетради» в конце 1960-х, Сергей Наровчатов на семинаре в Литературном институте отзывался о них раздраженно, говоря, что поэт заглянул в небытие, но от словесной эквилибристики отказаться не может. Наровчатов цитировал стихотворение «Никударики», считая, что легкомысленно писать о таких вещах просто неэтично, и даже рифму «куда же вы — Пока живи», из тех, которые принято было считать несерьёзными (особенно в финальной строфе), находил если не бестактной, то по крайней мере нелепой.
НИКУДАРИКИ
Время тянется и тянется,
люди смерти не хотят,
с тихим смехом: «Навсегданьица!»
никударики летят.
Не висят на ветке яблоки,
яблонь нет, и веток нет,
нет ни Азии, ни Африки,
ни молекул, ни планет.
Нет ни солнышка, ни облака,
ни снежинок, ни травы,
ни холодного, ни тёплого,
ни измены, ни любви.
Ни прямого, ни треуглого,
ни дыханья, ни лица,
ни квадратного, ни круглого,
ни начала, ни конца.
Ни разлуки, ни прощания,
ни проступка, ни суда,
ни смешного, ни печального,
ни"откуда", ни "куда".
Никударики, куда же вы?
Мне за вами? В облака?
Усмехаются: – Пока живи.
Пока есть еще "пока".
В 2007 году в Одессе крошечным тиражом в 100 экземпляров вышла книга «Кирсанов до Кирсанова» — первая публикация юношеских стихов Семена Кирсанова (С. И. Кортчика), написанных в Одессе с 1916 до 1922 года. При создании Одесского Литературного музея вдова писателя, Людмила Михайловна Кирсанова, передала их на хранение.
Всего Кирсанов выпустил 64 книги (включая переиздания). При переизданиях могли измениться состав, заглавия разделов, часто — названия стихотворений и их тексты. Многие стихотворения были напечатаны только в прессе, в коллективных сборниках. Будучи лефовцем, он, как Маяковский и Асеев, постоянно публиковал стихи на злобу дня. Большинство, потеряв свою актуальность, уже не переиздавалось. Сотни стихотворений так и остались в рукописях.
Кирсанов с семьей переехал в новую квартиру на Большой Грузинской улице. В июне он отправился в Варшаву на юбилей польского писателя Владислава Броневского. В ноябре болезнь серьезно обострилась. 10 декабря 1972 года Семён Исаакович Кирсанов умер. Он похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве.
СОН ВО СНЕ
1
Кричал я всю ночь.
Никто не услышал,
никто не пришел.
И я умер.
2
Я умер.
Никто не услышал,
никто не пришел.
И кричал я всю ночь.
3
— Я умер! —
кричал я всю ночь.
Никто не услышал,
никто не пришел…
«Кирсанов — крошечный, крикливый — выступал на каждом литературном вечере, даже если его и не приглашали. Публике нравилась его неисчерпаемая энергия, а главное — великолепное чтение. Читать Кирсанов готов был без конца. Читал он настолько здорово, что чуть не всякое прочтенное им стихотворение казалось замечательным — до тех пор, пока не удавалось прочесть его, взять в руки.
Тогда впечатление менялось. Кирсанов недаром был крайним сторонником «звучащей поэзии» — большим, чем его старшие товарищи Маяковский и Асеев. С широковещательными речами Кирсанов по молодости лет еще не выступал. Чтение стихов — и ничего больше. Но на всех сценах и авансценах протискивалась его энергичная фигурка, слышался звонкий голос, что его обижают, что ему Уткин и Жаров не дают читать стихи, что у него стихи — хорошие, пусть только разрешат ему прочесть, и он себя покажет. Обычно прочесть ему разрешали — для слушателей это было неожиданным и приятным сюрпризом…
Эстрадную популярность в Москве Кирсанов завоевал себе быстро. Когда Полонский на одном из диспутов сказал: «Какой-то Кирсанов», Виктор Шкловский заметил, что «если Полонский не знает Кирсанова, то это факт биографии Полонского, а не Кирсанова» (Варлам Шаламов в главе «Двадцатые годы» «Новой книги: Воспоминания. Записные книжки. Переписка. Следственные дела»).
«Представьте Кирсанова, сидящего в ЦДЛ (там, где до сих пор видна сделанная им надпись: «Съев блюдо из восьми миног, / не мни, что съеден осьминог»). Господин в английском костюме, в запонках, которые редко на ком увидишь. Еще бы, он был «выездняк», а мы — «невыездные»! Он всегда воспринимался как центр, вокруг которого копошилась литературная челядь» (Константин Кедров, «Литературный дневник»).
«…хулы ему досталось никак не меньше, чем хвалы. Причём хвалили и ругали за одно и то же. За формализм — за что же ещё! За «словесное трюкачество» и «эстетско-формалистскую окраску творчества», которые, переводя из негатива в позитив, можно поименовать «разнообразием ритмов и словесной изобретательностью» или «поэтикой циркового происхождения». В первом случае дело сводится к призыву преодолеть формализм, во втором, хвалебном, с удовлетворением отмечается, что с годами эта поэзия все же стала «проще по форме» и что «перед самой смертью… поэт написал несколько пронзительных прощальных стихов» (Вадим Перельмутер).
Из воспоминаний современников:
«Вообще в картине официальной советской поэзии 60-70-х годов Семен Кирсанов занимал особое место. Во-первых, он все-таки как-никак располагался возле «первого пролетарского поэта» — Маяковского. И на него падал отсвет этой идеологической благонадежности. Во-вторых, поскольку советское общество и писательское, в частности, было ритуализировано и формализовано, Кирсанову была отведена своя ниша, которую он и занял: он был поэт-формалист. Один! Был у нас, условно говоря, поэт-интеллектуал — Арсений Тарковский, поэт-фронтовик — Александр Межиров, поэт-трибун — Евгений Евтушенко, поэт-интеллигент — Давид Самойлов, поэт-лирик — Владимир Соколов, поэт-эстет — Александр Кушнер, поэт-бард — Булат Окуджава, поэт-лагерник — Анатолий Жигулин… А остальных в эти ниши не очень-то и пускали: не нужен был ни Олег Чухонцев — тоже «поэт-интеллигент», его и печатали с большим трудом, ни «поэт-лагерник» Борис Чичибабин, ни Евгений Рейн, не говоря уже об Иосифе Бродском…
А Кирсанов, повторяю, был официально признан как классик. И поэтому ему много чего позволяли. Ему официально позволяли быть не похожим на советского человека. Его выпускали за границу, он говорил по-французски, он дружил с французскими коммунистами — Эльзой Триоле, Луи Арагоном, дружил с Пабло Нерудой.
Его прямым поэтическим учеником и наследником был, конечно, Андрей Вознесенский. Он много чего перенял в своей поэтике от Кирсанова, а после смерти Семена Исааковича советская власть отдала ему и саму эту опустевшую нишу единственного поэта-формалиста…»
Андрей Вознесенский
ПОХОРОНЫ КИРСАНОВА
Прощайте, Семен Исаакович.
Фьюить!
Уже ни стихом, ни сагою
оттуда не возвратить.
Почетные караулы
у входа в нездешний гул
ждут очереди понуро,
в глазах у них: «Караул!»
Пьерошка в одежде елечной,
в ненастиях уцелев,
серебрянейший, как перышко,
просиживал в ЦДЛ.
Один, как всегда, без дела,
на деле же – весь из мук,
почти что уже без тела
мучительнейший звук.
Нам виделось кватроченто,
и как он, искусник, смел...
А было – кровотеченье
из горла, когда он пел!
Маэстро великолепный,
а для толпы – фигляр...
Невыплаканная флейта
в красный легла футляр.
Подписывайтесь на канал, делайте ссылки на него для своих друзей и знакомых. Ставьте палец вверх, если материал вам понравился. Комментируйте. Спасибо за поддержку!