Как только Людмилке подписали отпуск, она рванула домой. Город, конечно, штука хорошая, все блага цивилизации налицо, ни снег тебе отгребать от крылечка, ни дорожки мести, ничего не надо, всё за тебя сделают добрые люди-дворники, лежи, отдыхай, девонька, да копи силы для рабочего дня.
Ромашковый луг
Она и копила, а потом так у станка вкалывала, что быстрёхонько вышла в передовицы, да и зарплату получала такую, что подружкам деревенским и во сне не снилась. Но всё-таки в её душе постоянно что-то ёкало и щипало, что-то не давало успокоиться, особенно ближе к лету, сны какие-то начинали сниться и будоражить душу всё сильнее и сильнее. Вот и сегодня опять – сенокос, хруст травы, которая волной ложится под косу…
Проснулась, а на душе и боль, и сладость, в памяти забурлила, загудела памятная пора, когда ходили на покос вместе с Пашкой. Вот и забудь всё это, выкорчуй из памяти, как советует тётя Маня, а оно не забывается, чуть что, а Людмилка своей памятью опять на покосе. Видится впереди потная Пашкина спина, играют мускулы, и размах прокоса такой необъятный. Ромашковый луг без конца и края, идёшь по нему, идёшь, а конца всё нет. И только совсем обессилев, упираешься взглядом в берёзовую рощу, бросаешь косу и, до того, как упасть в густую траву, кладёшь гудящие руки на горячие Пашкины плечи…
Людмилка даже испугалась, так ясно всё ожило, встрепенулось, встало, будто сверкнула далёкая звезда и позвала за собой. «Поеду, поеду! Завтра же и поеду!» - прошептала она, будто успокаивая самое себя.
С Пашкой у них был не просто роман, была целая эпопея, которая тянулась с самых школьных лет. А с городской всё наоборот, с ней случилась у Пашки любовь-однодневка, и нырнул он в эту любовь, как в омут с головой. Прикатила из города вся такая, растакая, царевна-недотрога, весёлая, красивая, к тому же наряды не деревенским чета, мать у неё в ателье работала, это уж Людмилка потом узнала, когда поняла, что потеряла Пашку.
А потеряла так глупо, что и сама не заметила, ей казалось, что он никуда не денется, ходит и ходит, не одни сапоги истоптал по их ухабистым дорогам. А тут как-то шла Людмилка с подружкой мимо тёти Тониного крылечка, утонувшего в цветущих зарослях сирени, и послышался ей счастливый смех этой приезжей царевны. Ну, смех и смех, и ладно бы, но ведь в ответ-то прозвучал Пашкин голос, Людмилка же не могла ошибиться. Сколько у неё было с ним таких же красивых и счастливых мгновений, не сосчитать! Подружка, заметив её состояние и тоже всё поняв, предложила подойти и удостовериться, но Людмилка отказалась. Удерживая руками виски, в которые молоточком стучала взволновавшаяся кровь, она побежала к дому.
Скоропалительное решение
Годы прошли, но ей и сегодня становится не по себе, как только вспоминаются те минуты растерянности и отчаяния.
Дождавшись с работы мать, Людмилка показала ей собранную сумку:
- Всё! Уезжаю я к отцу, ты права, нечего мне в деревне пропадать, а он поможет к себе на завод устроиться да и пожить первое время есть где…
- Ой, Людмилка, да я твоё решение полностью одобряю, пора, пора тебе в городе свою жизнь устраивать, хватит, я здесь хребет сломала… Только что-то больно скоропалительно ты приняла своё решение. Случилось чего?
- Да ничего не случилось, решила и решила…
- Не хитри, дочка, с Пашей поругалась?
- Не… Я не ругалась, это он со мной поругался… Царевну-недотрогу себе нашёл…
- С ума сошла, вы же с ним со школы хороводитесь, мы уж с его матерью друг дружку сватьями зовём…
- Как зовёте, так и раззовётесь…
И Людмилка поехала. Когда шла к автобусной остановке, увидела Пашку, он ждал её на той самой дороге, которую годами до дыр исходил. Сам не свой от волнения, он попытался перехватить Людмилкину сумку:
- Куда же ты? Чего выдумала? Никто она мне, а ты родная…
- И с ней породнишься, у тебя, Пашка, это ловко получается… А мне твоя измена – бальзам на душу, я вот хоть в город уехать решилась, а с тобой сидела тут, как за решёткой, не девка, не баба… Чао, дорогой!
Увидела, как дрогнули Пашкины брови, и как он торопливо отступил в кусты, освобождая ей дорогу.
Устроилась она хорошо, у отца была новая жена, очень добрая женщина, которая приняла Людмилку с распростёртыми объятиями, тешила и нежила, как родную дочь. И всё бы, вроде, у Людмилки сложилось хорошо, только звонки подруги, сообщавшие последние деревенские новости, не давали покоя. Людмилке казалось, что навсегда упорхнула от неё птица-счастье, что обмелела радости река, и теперь у неё будет просто жизнь, безрадостная и суровая.
Через месяц из деревни пришла весть, что у Пашки свадьба, и что женится он на своей царевне-недотроге, ребёнка она от него ждёт… Вот и недотрога. И ещё добавляли, будто бы Пашка сказал, что будет у них не жизнь, а рай.
В деревенском Пашкином доме с удобствами на улице и баней по субботам вскоре превратилась царевна-недотрога в обыкновенную Настю, худобенную, стриженую, с короткими обломавшимися ноготками. Всё чаще и чаще в этом раю вспыхивали гражданские войны, которые обычно начинала Пашкина мать, так и не принявшая городскую невестку, к разборкам время от времени подключалась царевнина тётя Тоня, и Пашка, оказавшись между двух огней, наскоро набрасывал на плечи фуфайку и бежал из дома.
Сынок, которого ждали к Рождеству, так и не родился, что-то у Пашкиной жены пошло не так. Она долго уговаривала Пашку уехать с ней в город, но он никак на такую авантюру не поддавался, работал в колхозе агрономом, и его всё в его жизни вполне устраивало.
- А если тебя что-то не устраивает, скатертью дорога, - то и дело повторял он Насте, пребывая в уверенности, что, она, влюбившаяся, как кошка, всё перетерпит и ни за что не оторвётся от него.
А она взяла и оторвалась. В тот самый день, когда Людмилка приехала в отпуск.
Родительский дом
Людмилке не верилось, что после трёхлетней разлуки она опять ступила под кров родительского дома, туда, где прошла счастливая пора её детства. Радостная, она гладила перила крылечка и понимала, что здесь, где ей всё так близко и знакомо, по-прежнему живёт упорхнувшая от неё птица счастья.
Едва позавтракав мамиными блинами, Людмилка, не чуя ног, побежала на свой ромашковый луг. Там по-прежнему шумели берёзы, но она заметила, что берёзы, а вместе с ними и ивы, уже нахально перешагнули межу и устремились туда, где веками махали косами местные крестьяне. Здесь начинался колхоз, в котором всю жизнь проработала её мама.
Людмилка нарвала ромашек и, устроившись в тени густенной ивы, стала плести венок. Она и не заметила, когда на луг выбежала Пашкина собака, а следом шагнул и он. Постаревший, всклокоченный, он будто и сам ошалел от этой встречи:
- Вот это да! А я и не понял, почему это ноги меня сюда принесли… Я же пошёл за грибами, думал за речкой поброжу, да вот решил сначала по краю луга пробежаться… Теперь грибы-то растут везде, где им вздумается…
Людмилка смотрела на него и понимала, что этот небрежный поток слов не просто так, за ним Пашка прячет охватившее его волнение.
- Как живёшь, Паша? Жену твою сегодня в городе на вокзале видела. Одна… Что же ты её не проводил-то?
- Сюда сама приехала, я её не звал, вот пусть и отсюда… Нет у меня больше жены. Выходи, Людмилка, за меня замуж…
- Скорый какой…
- А чего? Не прямая у нас оказалась дорога к счастью, извилистая, согласен, но ведь она наша… Вон и ты за три года никого не нашла…
- А я и не искала. У меня ещё твоя рана не зажила, до сих пор сквозит…
- Заживёт, Людмилка, обязательно заживёт…
- Вот когда заживет, тогда и поговорим…
- Так я буду ждать?
- Ну, жди!
- Завтра я ромашковый луг буду косить, своей корове, колхоз-то накрывается медным тазом, поэтому косим, кому где вздумается. А я всегда здесь… Поможешь? Вспомним молодость…
Людмилка улыбнулась:
- Конечно помогу, только не знаю, сохранилась ли у мамы коса…
Дорогие читатели! Пожалуйста, оставляйте свой отзыв в виде лайка или комментария, это очень важно для развития моего канала. Также очень нужны репосты! Заранее благодарю!