— Несем сюда, скорее. В лазарет ее! — слышу голос мамы. Спросонья не понимаю, что происходит. — Давай, давайте. Аккуратнее!
Еще несколько секунд лежу в постели и борюсь со сном, который затягивает меня обратно в мир безмятежности. Но все-таки решаю встать и посмотреть, в чем дело.
Причесываю свои непослушные золотистые волосы, которые сильно отросли с весны, когда я в последний раз позволила безжалостно отрезать их по плечи. Сейчас же уже подул прохладный сентябрьский ветер, оставив позади теплые деньки.
Я натягиваю на себя спортивные брюки, носки и растянутый свитер, а потом выхожу в коридор. Дверь лазарета действительно приоткрыта. Оттуда слышу звук бурлящего котла и за ними вижу незнакомую полную женщину в цветочном халате и мою маму, которая хлопочет у котла, закидывая в него пучки трав и какой-то шипящий порошок. Тяну носом воздух — он пропитан ароматами трав и какого-то едкого, странного лекарства.
— Надо было сразу к вам, а она… ох… — вздыхает раскрасневшаяся женщина в халате, — а то замолчала, дотянула…
— Ничего, ничего, — отвечает мама, продолжая забрасывать в котел ингредиенты для снадобья. — Сейчас все сделаем. Она выдержит, бывало и хуже.
Я на цыпочках подкрадываюсь поближе к дверному проему, но никак не могу разглядеть, кто лежит на койке, застеленной белой простыней. Головы не видно. Понимаю только, что это молодая девушка-школьница, судя по ее бежевому сарафану, накрахмаленному белому переднику, белым чулкам и красным лакированным туфелькам. В такой форме я обычно хожу в школу. Но кто же эта девушка и знаю ли я ее лично?
— Сколько ей лет?
— Пятнадцать.
— А срок какой?
— Не знаю, молчит. Не признается, — громко вздыхает женщина, руками стирая пол со лба.
— Сейчас взгляну. Ага, уже примерно шесть недель. Много…
— Можно что-то сделать?
— Думаю да. Еще бы немного… плод замер.
— Ох…
— Приподнимите ее, я дам обезболивающее, — говорит мама.
Слышится возня. Девушка стонет то ли от боли, то ли от недовольства от того, что к ней прикасаются.
Я припадаю ухом к двери и немного заглядываю внутрь.
— Не могу, не могу, — мычит девчонка.
— Можешь, — говорит моя мама. — Пей, будет легче.
Между моих ног пробегает черная кошка: «Ой, чувствую беду, мр-р!»
— Пей, пей, деточка, — добавляет женщина в халате, и голос ее дрожит. — Ну, вот, молодец.
— Приподнимите ее повыше.
— Ага, вот так.
— Помогите раздеть.
Не в силах справиться с любопытством, засовываю голову в проем. Нет, лицо мне незнакомо: длинные блестящие черные волосы раскиданы по подушке, черты лица мелкие и резкие, больше смахивающие на мальчишеские. Вся бледная, лишь небольшие пятна румянца на впалых щеках. Хрупкая, худая, лежит неподвижно, словно кукла, с которой поиграли и выбросили.
— Дочь, уйди! — замечает меня мама. — Тебе говорю, Астрид. Не стой тут, закрой дверь. Потом позову, если понадобишься.
Я подчиняюсь не без доли обиды, но продолжаю подслушивать за плотно закрытой дверью. Почему все самое интересное всегда происходит без меня? Вчера приходил мужчина с аллергией, позавчера — женщина с болью в суставах. Обычные повседневные случаи, но сегодняшний — не из таких. Но моя помощь здесь не нужна, меня прогоняют.
— Давайте буж. Ага, вот этот. Подвиньте ее спиной к стене, — распоряжается мама.
Девчонка издает невнятное бормотание сквозь сон.
— Вот так, подайте мне вон ту спицу, которая потоньше, — я слышу звяканье металлических инструментов.
— Ой, острая какая.
— Велена, не трогайте! Ну, вот, стерильность нарушена. Теперь давайте другую.
— Простите.
— Ага, вот так.
Девушка тихонько постанывает и замолкает.
Я слушаю, как завороженная, и боюсь пошевелиться. Тишина. Лишь отвар бурлит в котелке.
Проходит еще какое-то время, а я все стою, как приклеенная, прислонив ухо к тонкой деревянной двери, за которой проходит операция.
Я уже такое видела однажды, но тогда была взрослая женщина. У нее было кровотечение.
Вдруг Велена прерывает тишину:
— Я домой пришла, а она по лестнице носится вверх-вниз. Говорит, думала избавится так, а потом плохо стало. Вся съежилась, сознание потеряла. Эх, у нее ни матери, ни отца не было никогда. Я ее подобрала. Совсем смотреть некому за дитем. Странная, дикая, как полевой зверек. Ох…
— Пусть так полежит, я пока выпишу лекарства, — говорит мама. — Не пропускать ни в коем случае.
— Да как я… насильно ей запихну в глотку? Как же я… — причитает женщина. — Не любит она их.
— Тогда летальный исход, — отвечает мама со спокойствием опытного лекаря.
— Какой исход?
— Не выживет она без лекарств и должного ухода. Слабая.
— Ой, за что ж мне это все! — завыла Велена.
— Слезами тут не поможешь. Нужно лечение. А если не пообещаете все делать, как должно, то оставляйте девчонку у меня.
— Ой, не знаю. Волнуюсь за нее. Как вы с ней справитесь? Сможете? Точно выживет? — сыплет вопросами напуганная женщина. — Ой, если не выживет, то сама помру.
— Глупостей не говорите. Еще не с такими справлялись, — говорит мама.
— Простите. Будь по-вашему, — сдается Велена и слезы ее затихают.
— Как зовут, не спросила?
— Мелисса.
Так Мелисса поселилась в нашем доме. Странная, немногословная девочка, на вид лет тринадцати — какие уж там пятнадцать! Страдающая малокровием, эпилепсией, замученная сверстниками за свои отличия от них.
Еще она плохо ест, что привело к сильной худобе. Она словно шарнирная кукла — высокая, щуплая. А в ее больших глазах страшная обреченность.
Иногда она перестает молчать и может рассуждать подолгу, сидя рядом со мной где-нибудь в саду или у реки. И рассуждает она о том, как тяжела жизнь. Кажется, что внутри она старше всех, кого я только встречала.
Она сказала, что никакая сила в мире не избавит ее от мучительных проблем. И она почти смирилась со своей судьбой, называя ее проклятьем. Такая в ней грусть, что каждый раз, беседуя с ней, мне становилось не по себе.
Мелисса призналась, что видит страшные сны, и все они о боли и смерти. Видит, как страдают люди, и так она им сочувствует, что вбирает их боль в себя, перенимает их судьбу, подменяя ее на другую.
Моя мама называет таких людей спасителями, благодетелями, живыми оберегами. Она говорит, что люди с такими способностями, за всех страдающие, обязательно попадут в рай. И обычно их забирают очень рано. Вот только переживает Мелисса за свою душу, ведь совершила она грех.
— Не смогла я до конца принять свою судьбу, — говорит она мне, чуть плача. Я накрываю девчонку теплым одеялом и пою успокоительным отваром, который сама для нее сделала. — Нужно было смириться со своей долей. А теперь из-за меня погибла одна душа. Мне нет прощения.
— Ты и так много страдала, — говорю ей я, но она мотает головой.
— Нет, недостаточно, — вздыхает она, а потом закрывает глаза и быстро засыпает. Отвар действует.
Я смотрю на Мелиссу, как на тотем, идол или священный артефакт. Люди никогда не смогут понять тех, кто на них не похож. У таких, как эта девочка, своя благородная миссия.
Она сказала, что в тот раз должны были напасть на девочку десяти лет. Затащили бы в кусты и все тут — пиши-пропало. Она ей приснилась, привиделась — называйте, как хотите. А потом Мелисса пошла искупаться на реку, и там к ней подкрался молодой парень — сын рыбака. Очнулась она ночью в песке, вся голая и избитая, с дырой в голове. И не призналась никому ни в чем в тот день.
Но Мелисса парня не выдала. Он сам потом раскаялся в местной церкви и сдался. А потом вся наша деревня смотрела, как его ведут со связанными руками и сажают в повозку. Меня тогда не пустили смотреть, вот я толком ничего и не поняла. Повозка уехала, оставив людей плодить сплетни. А я потом слышала лишь отрывки разговоров. «Ну и пусть, — сказала Мелисса, поделившись со мной своей тайной. — Главное, что он признался.»
Так меня удивляет огромная сила и мудрость, скрытая в этом хрупком создании в теле ребенка. И все больше я поражаюсь нашему миру, в котором запрятано столько чудес.
— Твой фамильяр, — говорит мне Мелисса, когда мы с ней сидим на скамейке, прячась от солнца в тени яблони. Последние теплые деньки. Уж казалось мне, что не будет тепла. — Я его тоже слышу.
— Правда? — в который раз удивляюсь я Мелиссе.
— Да, духи часто говорят со мной.
— А что тебе сказала Маруся?
— Сказала, что скоро тебя покинет.
— Но… — пугаюсь я. Нет, я не хочу в это верить. — Как же так? Я еще не готова!
— Ее миссия тоже когда-то должна была закончиться. Но она будет наблюдать за тобой, только ты ее видеть не будешь.
— Ты правда хорошо ее расслышала? — с надеждой спрашиваю я. — Я не хочу прощаться. Она мой друг.
— Да, я еще не все рассказала, — с запинкой говорит девчонка. — Духов я слышу в последнее время, ведь скоро я тоже буду принадлежать их миру.
— Так быстро, — вздыхаю я. — Тебе же всего пятнадцать.
— Там мне будет лучше. Моей миссии тоже скоро придет конец.
— Как такое возможно? — спрашиваю я, чувствуя, как слезы подкатывают к горлу. Я уже успела привыкнуть к странной девчонке, которая как никто другой понимает меня. Для большинства я просто ведьма или прокаженная. Я смотрю в ее спокойные темно-серые глаза: — Я буду помнить тебя.
— Спасибо, что была рядом. Мы с Марусей за тобой присмотрим, — Мелисса улыбается впервые после того, как поселилась в нашем доме. Ее пребывание здесь затянулось на три недели. — Мир духов ближе, чем ты думаешь.
Поднимается ветер и срывает желтые листочки с яблоневого дерева, кружа их в воздухе. «Прощай, наша яблонька, — поют они, все дальше уносясь ветром. — Вот и наш час настал».
— Без Маруси будет сложно…
— Да, она твой друг, понимаю, — Мелисса переходит на шепот. Вздыхает.
Я чувствую чье-то присутствие, такое неуловимое. Присутствие того, кто дарит уверенность и уют. Опускаю глаза и вижу, как из кустов на меня смотрят желтые глаза Маруси: «Вот ты все и узнала, м-р-р-р, — говорит она грустно. — Но я еще здесь. Проводи меня, моя хозяйка. Я буду помнить о тебе вечно, и когда-нибудь мы обязательно встретимся».