– Николай Максимович, кого из современных эстрадных певцов вы любите?
– Я люблю любую красивую музыку. Ну, конечно, французский шансон – его любят все. Смотря какое у меня настроение.
Я много раз это рассказывал, у меня есть подруга. Она драматическая актриса. Иногда она приходит ко мне, а у меня играет что-то из популярного у нас в 90-х, и она мне все время говорит: «Господи, ну как же? Ты со своим образованием. Ты из балета, а случаешь такую хе...». Я ей отвечаю: «Я сейчас хочу слушать именно вот это».
Но сказать, что я люблю по-настоящему, я не могу, потому что я люблю все под настроение.
– А расскажите, пожалуйста, почему вы в свое время решили участвовать в мюзикле?
– В мюзикле? Слушайте, вы знаете, в мюзикле участвовал Нуреев, в мюзикле участвовала Макарова, и никто их за это не ругал. Очень интересно, что Годунов, когда пел в костюме с люрексом, помните вы это? Не своим голосом причем в фильме «31 июня», тоже никто не ругал.
Я честно работал в Театре оперетты в течение трех сезонов и меня все время этим попрекают. Почему? Потому что я обожаю оперетту. Я вообще обожаю оперетту. Я бы в оперетту пошел работать, если бы у меня был голос. Но у меня нет, к сожалению, петь я не могу.
И когда делался этот мюзикл «Ромео и Джульетта», там изначально придумана роль пластическая, которую не поют. Я пошутил перед продюсерами, ну просто общались, я пошутил, я говорю: «Если бы я умел петь, я бы пришел к вам на кастинг». На что умный продюсер Катя Гечмен-Вальдек, мы с ней после этого очень сдружились, она мне сказала: «Слушай, а там есть роль, которая... Давай! Может быть ты ее станцуешь?» А на премьере эту роль исполнял сам балетмейстер.
Ну и вот я и пошел. Было очень весело. И мне в мюзикле платили в три раза больше, чем за гигантские спектакли, которые я танцевал на площади рядом. Кроме самого творческого процесса, это было хорошее материальное подспорье.
– А как вы относитесь к слову «новый», если это «новое» существует 30 и более лет?
– Ну, если про хореографию говорить, то для меня есть балетмейстеры, которые совершили революцию в этом искусстве, и с моей точки зрения последним был Форсайт. Вот он, поставив балет (по-моему, он поставлен в 87-м году), балет In the Middle. Это последний спектакль, где вектор балета чуть-чуть повернулся. После этого даже он сам не смог ничего больше сделать, с моей точки зрения.
А все остальное то, что я смотрю – это одно, взятое у другого. Есть интересные спектакли, есть неинтересные спектакли. Есть балетмейстеры, которые владеют каким-то своим языком, но обычно это отдельные коллективы, отдельные планеты, и у них какая-то своя жизнь. И эти балетмейстеры, они ценны в своем коллективе, потому что всегда их коллективы гораздо лучше танцуют их хореографию.