На моём теле нет ни одной татуировки (в детстве мы говорили – наколки). Не признаю я татуаж, каким бы искусным он не был. Да, есть превосходнейшие изображения от тату-мастеров, которые притягивают взор высочайшим уровнем исполнения. Тем не менее, я всё равно остаюсь противником «художественной галереи» на коже. И в то же время отношусь к ним вполне спокойно. Такой вот парадокс! Единственное, чего не воспринимаю и не понимаю, это тату на лице.
Впрочем, не сразу я пришёл к убеждению, что тело – это не холст для живописи тушью. В детстве с друзьями изрисовывали себя шариковыми ручками кто во что горазд! Про домашнее задание, быстренько записанное на ладони, говорить не буду – это «классика» в школьном возрасте. Обычно что-нибудь писали-рисовали на тыльной стороне ладони между большим и указательным пальцами – магические числа, имя девчонки, которая сильно-сильно нравилась, тайные знаки или просто-напросто абстрактные рожицы. Родители ругались, но а-ля боди-арт продолжался с завидным упорством.
Однажды, чтобы подольше сохранить «творчество» на руке, а не восстанавливать после каждого мытья рук с мылом, я иголкой процарапал свои инициалы. Чёрт, больно было, но я терпел! Как говорится, искусство требует жертв. Царапушки действительно держались дольше шариковой ручки, однако с мамой состоялся весьма неприятный и очень жёсткий разговор. Подействовало, на этом мой «боди-арт» завершился. В армии у нас перед дембелем была мода набивать наколки на предплечье рисунок с надписью немецкого города в готическом стиле и годы службы. Я и на это не повёлся, устоял перед соблазном.
У отца были две наколки – простецкий портрет не пойми кого и мужское имя. Лет пять, наверно, мне было, однажды спросил отца:
– А как ты нарисовал, что не смывается?
Отец ответил:
– Карандаш специальный был.
Я дальше интересуюсь:
– А где он сейчас?
Отец на полном серьёзе сказал:
– Весь исписался.
Тут уж я удивился:
– Так быстро?
Отец не растерялся:
– Я им посылки подписывал.
Поверил! Не знаю, есть ли сейчас, но раньше были «химические» карандаши. С виду обычный простой карандаш, но стоит послюнявить грифель и карандаш рисовал по типу чернил сине-фиолетовым цветом. Причём, надпись была очень стойкая, стереть её было проблематично. Посылки раньше упаковывали в ящики из фанеры, сколоченные маленькими гвоздиками. На верхней крышке адрес доставки и отправки писали «химическим» карандашом.
Долгое время для меня было неведомым тайна имени на руке отца. Это было не его имя и всякий раз он уходил от ответа, не желая прояснить истину. На закате своей жизни однажды он сам рассказал.
Отцу было пять лет, когда началась Великая Отечественная вoйнa. В селе, в котором он вырос и впоследствии жил после шахты, боевых действий не было. Но в соседнем селе за 7 км гитлеровская авиация по ночам бомбила спирт-завод. Днём авианалётов не было, работали зенитки. Стреляли зенитчики и по ночам, но, по словам отца, не было сбито ни одного самолёта. Не знаю, для чего нужно было врагу позарез уничтожить спирт-завод, но было такое.
Чтобы уберечь завод от разрушения, делали светомаскировку, а поодаль устанавливали бочки с бензином и вешали несколько лампочек, имитируя освещение производственных цехов. По ним и лупили фашисты. От взрывов бомб загорался бензин в бочках – типа завод разбомблен.
Днём детвора бежала посмотреть на «разрушенный завод», взрослые восстанавливали бутафорию для новых авианалётов. А спирт-завод продолжал работать, на него не упала ни одна бомба.
В стороне от бутафорского «завода» пацаны обнаружили неразорвавшуюся бомбу. Рядом была речка, высокие камыши росли, вязкий грунт. Взрослые её не увидели, пацаны не сказали про опасную находку. Решили её разобрать и вытащить из неё порох. И так, и эдак крутились возле неё, а добраться до пороха не могут. По словам отца, было их восемь человек, больше половины – детдомовские ребятишки. Детдом располагался в бывшем женском монастыре (ссылка в конце публикации).
Понятное дело, голыми руками бомбу не осилить. Нашли увесистые булыжники, стали ими стучать по хвостовому оперению и корпусу, надеясь расколоть металл. Но колотить булыганами оказалось неудобно, того и гляди себе руки поотшибаешь. Побежал один детдомовец за кувалдой (в подсобке видел), друзья пока решили передохнуть и пошли обследовать окрестности – вдруг ещё одна неразорвавшаяся бомба в камышах отыщется. Второй бомбы не нашлось. Впрочем, пороху хватит на всех и с одной бомбы.
Прибегает детдомовец с кувалдой на плече. Говорит моему отцу:
– Тебя мамка обедать звала. Беги скорей, а то она с хворостиной придёт.
Мамаша (моя бабушка) слыла женщиной суровой, ослушаться её было себе дороже. Побежал отец домой. Он рассказывал:
– Сижу дома за столом, ем суп. Вдруг взрыв! Сразу аппетит пропал, сорвался и назад к спирт-заводу. На месте найденной бомбы теперь была большая воронка. Видимо, ребята кувалдой ударили по взрывателю...
С тоской в глазах отец показал наколотое имя на руке:
– Это имя детдомовца, который спас мне жизнь.
А порох отец всё-таки себе раздобыл и попал в неприятное приключение. Но это уже совсем другая история.