Если выпало в Империи родиться,
Лучше жить в глухой провинции у моря.
(Иосиф Бродский. Письма римскому другу)
Империи воюют. Всегда. Так на поверхности океана бушует шторм, гибнут люди, идут на дно корабли. А в глубине идет обычная скрытая жизнь: люди сходятся и расходятся, женятся, воспитывают детей, толкаются по утрам в маршрутках или гордо стоят в пробках на собственном авто. От бури наверху нам в лучшем случае упадет потертое золотое колечко с затопленного корабля, но чаще гадость какая-нибудь достается нежданно-негаданно, баламутя спокойное дно. Цены поднимаются в очередной раз, эх-эх, пора посадить на даче (у кого она есть) побольше картошки. Продовольственная безопасность – наше все. При Ленине-Сталине, Хрущеве так с голодом боролись, при Горбачеве-Ельцине тоже. Выручай, мать-земля, у нас опять пертурбации.
В сухом остатке остается только философствовать. Желательно на природе. Как там у Бродского:
«Я сижу в своем саду, горит светильник.
Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.
Вместо слабых мира этого и сильных -
Лишь согласное гуденье насекомых»
Только рассуждать о смерти по-философски в разгар войны не получается. Слишком свежо, слишком больно. Это у поэта Бродского знаменитый историк Плиний Старший вдали от кипящее столицы вполне себе философски замечает, гуляя по кладбищу:
«Здесь лежит купец из Азии. Толковым
Был купцом он – деловит, но незаметен.
Умер быстро: лихорадка. По торговым
Он делам сюда приплыл, а не за этим.
Рядом с ним – легионер, под грубым кварцем.
Он в сражениях Империю прославил.
Столько раз могли убить! а умер старцем.
Даже здесь не существует, Постум, правил».
Плиний устал от жизни, событий, людей («Как там в Ливии, мой Постум,- или где там? Неужели до сих пор еще воюем?»), устал от Цезаря («Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?») и обывательски просто жаждет мелких радостей:
«Этот ливень переждать с тобой, гетера,
Я согласен, но давай-ка без торговли:
Брать сестерций с покрывающего тела
Все равно, что дранку требовать у кровли.
Протекаю, говоришь? Но где же лужа?
Чтобы лужу оставлял я, не бывало.
Вот найдешь себе какого-нибудь мужа,
Он и будет протекать на покрывало».
Плиний спокойно воспринимает свой уход.
«Скоро, Постум, друг твой, любящий сложенье,
Долг свой давний вычитанию заплатит.
Забери из-под подушки сбереженья,
Там немного, но на похороны хватит».
Почти христианское смирение: так и старшее поколение спокойно откладывает «похоронные», чтобы не напрягать детей. Этому смирению трудно научиться в грохоте городской суеты. В столице или около нее. Смирению как бесконечному циклу рождений учит природа, море или горы, теплый климат…
Прощайте, Алла Борисовна. Как Плиний Старший, знаменитый историк, вы тоже выполнили свою миссию. Теперь на родину Спасителя. К морю. Мертвому морю.