Дорога с кладбища выдалась ужасно долгой. Пока Варвара ехала в автобусе, ее клонило в сон. Она ни разу не прикрыла глаз, но все равно была не в состоянии соображать - наверное, сказался резкий перепад температур. Телефон разрядился, и поэтому единственным ее развлечением всю поездку было окно, в которое она разглядывала сначала лес, потом долгую трассу, а потом уже стали мелькать и станции метро. Автобус шел почти до ее дома, а там - двадцать минут пешком или еще раз сесть на другой автобус, и проехать чуть больше половины пути.
Естественно, вывалившись из автобуса в таком состоянии Варвара выбрала второе. На остановке было еще человек десять таких же зевак.
Ветер, завывая, не щадил уши. Дождь все еще лил, постоянно меняя свое направление, и новенькая остановка с подсветкой и местами для зарядки совсем не спасала от непогоды.
Время прибытия нужного автобуса на табло, как обычно в вечернее время или непогоду, постоянно менялось - спрашивается, зачем тогда это нужно? Варя знала, что сегодня может простоять еще хоть полчаса, и автобус все равно не приедет, но все же надеялась, что снова сможет занять теплое местечко у окна, а не идти против ветра и дождя в гору, а потом через темные дворы домой.
Минута, две. Десять. Люди тоже уже начали расходиться, и Варя подумала, что лучше уж сейчас пойдет по дороге с ними.
Обливая в голове электробусы самыми изощренными помоями, девушка дошла до безымянного магазина, взяла там пиво, поминая добрым словом продавщицу, которая догадывалась, сколько Варе лет, а там уже до дома было и рукой подать.
В подъезде было тише, чем обычно. Темно. Только иногда на стенах - перемежающиеся вслед за фарами машин тени деревьев. Не будь тут окон, Варя бы уже упала с кривых ступенек разной ширины.
Стоя возле своей двери, Варвара не решалась дернуть за ручку, хотя ключ уже провернула. Ее как будто оглушили - так на нее действовала тишина после событий долгого дня. Как будто все померли, а не только ее бабка.
Что-то с этим миром было не так, и Варя пересчитывала зарубы на стене, которые оставляла ключами, где-то неделю каждый раз как приходила домой, когда только узнала о существовании параллельных вселенных. Тогда она оставляла их шутки ради, сейчас - она хотела убедиться, что она (не) там где надо.
Сбившись со счета в который раз, Варя про себя подумала, - и испугалась собственного громкого внутреннего голоса, - что даже если она и в другой вселенной, то в прежнюю уже не попасть.
“Да и зачем? Чтобы бабка снова следила за мной день и ночь?”
Варю снова передернуло от этой мысли. Минута сомнений, - что она что-то чувствует по поводу смерти бабки, - прошла. Варя дернула ручку и сразу же включила свет в прихожей. Из ближней комнаты сразу же донесся страшный лай голодных псов - Варя не кормила их утром. Даже надеялась, что сможет не кормить их несколько дней, чтобы они сами подохли. Но куда деться от этого воя?
Быстро раздевшись, Варя быстро нырнула на кухню, наполнила миски кормом и потащила их прямо в комнату. Ее сердце бы просто не выдержало, если бы эти твари после еды примчались к ней. Сколько она жила в этой квартире, а так и не смогла привыкнуть. Она боялась их. Не так, чтобы убегать, но так, чтобы сидеть в своей комнате, когда есть возможность, и никогда нарочно не смотреть им в глаза.
И в этот раз, не глядя в глаза, Варя поставила миски перед голодными мордами в темной комнате и захлопнула дверь. Захлопнула дверь так же, как абсолютно все маленькие дети, когда ночью проснулись выпить воды или сходить в туалет, и бежали назад через темный коридор. Вот и Варвара ощущала себя так же - медлить непозволительно, иначе оно настигнет тебя.
“Пусть хоть десять раз там обосрутся - не открою. Лишь бы не скулили…”
Девушка вздохнула и вернулась в прихожую за пивом. Антресоль, как обычно, скрипела от каждого вздоха. Теперь еще больше - большую часть вещей бабки Варя запихнула туда в первые же дни после ее смерти. Да она вообще время зря не теряла - пока соседки с приглашенным дядькой-священником ее отпевали, она освобождала место в квартире.
Вечерами, когда все уходили, заходила в комнату посмотреть. Она уже не помнила, сколько точно гроб там стоял на табуретках. Может, день или два.
А смотрела она на старухино желтое лицо. Почему-то в день своей смерти она выглядела как обычно, разве что лицо ее чуть разгладилось, будто она просто спит. А затем, за какие-то пару часов, оно страшно пожелтело в цвет церковных свечей, щеки ввалились, да и вообще она стала похожа на запеченое яблоко. И пахло от нее странно - приторно; то ли пылью, то ли гнилью, а может и вообще клеем. Варя не могла описать этот запах, но помнила, что такой запах появляется, когда смахиваешь пыль с верхних полок, к которым обычно не подходишь годами, или когда мочишь стены водой, чтобы отодрать последние куски старых обоев.
Замечая только эти странности, Варвара смотрела на нее с неподдельным интересом, стараясь запомнить каждую черту на лице мертвого человека. Она даже сфотографировала ее. Знала, конечно, что никто не попросит посмотреть, - даже наоборот, - но вдруг.
И все время, пока старушкин гроб стоял в комнате, Варя запирала вместе с ней собак. Стараясь, конечно, кормить их почаще. Мало ли, еще в закрытый гроб положат, а потом все спрашивать будут, а чего так.
Варя заметила, что на крышке “гаража” нет привычного язычка. Не в силах искать открывашку, она попыталась открыть бутылку, ударив ее об угол стены. Посыпалась серая штукатурка (ну или что это было, она не знала), но крышка не поддалась.
Кажется, Варя затеяла ремонт в коридоре, пока бабка еще была жива. Варя вообще очень любит затевать, но только не доделывать до конца.
Содрав со стен пять слоев бумаги, она устала. Думала, отдохнет да и дальше пойдет делать: мебель старую выносить, а может и покрасит ее просто, и стены загрунтует обязательно… или зашпаклюет. Одним словом, она вообще ничего не знала о ремонте.
Сколько дней прошло, а Варя так и не взялась снова за это дело. Да и желание уже пропало.
Пока что было актуальным только покончить с этой несчастной бутылкой лимонного гаража и Варя, недовольно ухнув, пошла на кухню искать открывашку.
Несколько открывашек она обнаружила сразу. Самого разного вида. И штопоры, большие и резные, с цветами и всяким прочим. Интересно.
Она вспомнила, как иногда, приходя со школы, заставала бабушку провожающей самого разного вида мужиков. Вряд ли та имела какой-то “порох в пороховницах”, - или как можно было бы сказать про женщин в таком случае, - но, вероятно, открывашки имелись именно на такой случай.
К бабке вообще часто захаживали соседи и соседки, но почти всех из них Варя знала в лицо - в основном это были старики или почти старики. А тех типов язык не повернется так назвать.
- Интересно получается, может, она им должна была? - подумала Варвара, делая глоток.
Ее лицо тут же сморщилось.
- Ну нет, какое же это пиво, - ворчала себе под нос Варвара, сидя на кухне, - вот и давай второй шанс этому пойлу.
Теплый свет заливал помещение, и Варя, снявшая только верхнюю одежду, чуть согревалась, хотя в квартире было не сильно теплее, чем на улице. Отопление давно включили, но она так и не прогрелась - комнаты большие, а стены, даже внешние, были тонкими как картон. Еще и окна деревянные, и с балкона во второй комнате сифонит даже с закрытой дверью.
Дом, пусть и панельный, был не типовой застройки - какой-то кооперативный. И планировки тут были странные, и потолки высокие. Не четыре метра, конечно, как в питерских коммуналках часто бывает, но достаточно высокие, чтобы вместить в себя огромный (такой, что до самого потолка, и наверх ничего не поставишь) раритетный резной сервант, который Варя не прочь бы продать и выручить с него немалую сумму денег, только вот проемы дверные были как в самой обычной квартире. Да и сам сервант, наверное, весил под тонну. Во всяком случае, это дубовое чудовище выглядело очень внушительно.
Еще один пример: настолько высокие потолки, что бабкин кактус вырос почти до размеров его пустынных сородичей. Еще немного - и он бы уперся в потолок. И Варя была не уверена, что этот кактус хоть на чуточку младше ее самой.
Варе захотелось курить. Делала она это нечасто, не было у нее такой привычки. Вот если выпить - можно. Или как из дома выйдет на учебу - тоже можно. В любом случае, сигареты расходовались не очень быстро, и дома всегда была заначка.
Она вспомнила, как совсем недавно, в начале учебного года, она закурила вместе с новыми одноклассниками. Она не переходила в другую школу, просто класс переформировали под социально-гуманитарный профиль, и наоборот, к ним пришло несколько новых ребят, которые показались ей достаточно неплохими, чтобы сделать еще один шаг на пути к взрослой, как ей казалось, жизни.
Варя не врала самой себе: она знала, что выглядит круто, когда курит, не кашляя, или когда она поджигает черным крикетом эту самую сигарету, или когда тушит окурок о подошву ботинка в курилке, не пошатываясь. Правда, как-то раз она чуть не спалила себе брови, - и это было не круто, - и даже сейчас ей приходится подкрашивать их хной, потому что они побелели и стали жесткими как щетина.
Она помнила также, как в первый день после того как купила собственную пачку (по подростковому обычаю это был красный мальборо), она перед дверью в квартиру стояла и думала, не спрятать ли ее где-нибудь на лестничной клетке, потому что бабка любила рыться в ее вещах. Делала она это молча, не попрекая, что девочка устраивает беспорядок, а как будто искала что-то свое. И от этого было странно, потому что Варе хоть раз хотелось поссориться с ней, ибо это ужасно бесило. Однако же старуха все игнорировала.
Варя не помнила, когда в последний раз курила. В школе он давно не появлялась. Не до этого ей было. Будь она зависимой - ох, как бы она сладко закурила на кладбище, отойдя подальше от копалей. Но тогда они бы, скорее всего, присоединились к ней, и мероприятие затянулось бы еще на много-много минут.
Свою пачку мальборо девушка прятала в пустую жестяную коробку для чего-то. Там даже была надпись, для чего, но она потемнела со временем, а сама тара была в зеленый горошек. Таких коробочек в квартире было пруд пруди, и все они не использовались, потому что постоянно приобретались новые, более красивые. А эту коробку Варя прятала в сервант. Получалось так: в сундуке - заяц, в зайце - утка, и так далее. Вот к этому-то серванту бабка подходила редко. Там хранился чехословацкий хрусталь времен СССР, который она не доставала даже по праздникам, поэтому половина салатниц и сахарниц была занята мелочью. Пелагея Федоровна берегла каждую монетку, поэтому примерно раз в год подходила и высыпала целлофановые пакеты с копейками, уже отсортированными. Там даже были монеты номиналом в одну копейку, которые, вроде бы, уже довольно давно вышли из оборота.
Бабка была такой скрягой, что эти копейки она подбирала везде и отбирала у всех, кому они были не нужны. И даже ржавые или позеленевшие она отбирала из всей кучи, и замачивала в каком-то растворе, а затем чистила их старой зубной щеткой, и тоже откладывала каждую в свой пакетик.
Иногда Варя представляла, как высыпает все эти копеечные вазочки в окно, просто потому что устала слышать “копейка рубль бережет”. Да и вообще, это, наверное, было бы красиво и звонко.
Кроме того, в серванте старуха держала настолько старые фотоальбомы, которые что только ни пережили, что они были готовы в руках рассыпаться. И “фотокарточки”, как она их называла, там были тоже исключительно старые. Ни фотографий дочери, ни внучки - только ее предков. Однажды она показывала этот фотоальбом Варваре, и тогда это ее мало волновало. Какая разница, кто там, все равно любопытно. Сейчас же это казалось странным, будто старуха самолично взяла и отрезала себя от своих потомков. Но как ни в чем ни бывало растила внучку.
Наткнувшись на крошащийся пылесборник, Варя отложила его на коробку, стоявшую рядом с сервантом, надеясь потом пересмотреть. Жестянка с сигаретами была найдена. Единственное, что страшало сейчас - на балкон нужно было идти через комнату с псами, в которой стояла гробовая тишина.
Вроде бы и не было такой надобности, можно и в комнате покурить, кто ей что скажет, пока она в квартире одна. Но вдруг родители приедут? У матери нюх как у собаки. Она учует, а отец поддержит, достанет ремень и не посмотрит, что Варьке уже не десять лет. Но это же ее квартира. А точно ли? Она еще несовершеннолетняя, что там вообще написано в условиях передачи квартиры по наследству?
Варя поставила телефон на зарядку. Он все еще был холодный и даже не думал включаться. Делать нечего - надо же чем-то время занять, а значит, надо идти курить.
Чтобы включить свет в бабкиной комнате, нужно было выйти в коридор, и тут все как у всех. Но туда вела еще одна дверь - через комнату Вари. Она такого больше нигде не видела, и вообще не была уверена в том, что это именно двухкомнатная квартира, а не большая однокомнатная, потому как стена, разделяющая их, была кривой, и видно это было, даже если не присматриваться. Зайдешь, оглядишься - и глаза выколешь.
Варя вообще в какой-то момент замуровала эту странную дверь всяким хламом, потому что ее ужасно пугало, когда бабка заходила к ней. Уж лучше слышать ее приближающиеся шаги в коридоре, чем каждый раз подпрыгивать. Старуха даже заходила молча.
У бабки вообще было много жутких привычек.
Отворив дверь, Варя сразу потянулась к выключателю. Услышав щелчок, как будто по команде, псы пулей вылетели из комнаты, царапая и без того облезший паркет. Она не хотела их выпускать, но все равно с облегчением выдохнула. То, что ей придется потом снова загонять в комнату было проблемой Вари будущей, Вари через пятнадцать минут. Сейчас она зайдет на балкон, сядет на обитую кожей кушетку, и будет вполоборота курить в окно и наблюдать ночной пейзаж Москвы. Отсюда было видно одну из сталинских высоток. Пусть и вдалеке, но такой вид точно добавлял квартире пару сотен тысяч в стоимости.
Балкон был небольшим, тут едва ли можно было развернуться, и не только из-за хлама. Им давно уже никто не пользовался. Разве что Варя на минуту забегала посмотреть в детстве. Старуха говорила, что балкон отсырел, там холодно, что травы там сушить нельзя. И обычно не подпускала девочку к нему. Даже не запирала, просто постоянно наблюдала за ней.
Наверное, последний, кто сюда заходил - был покойный дед Вари, Виктор, и она даже не могла вспомнить, застала ли она его при жизни. Знала она о нем немного, но достаточно, чтобы задать его фигуре в голове какие-то характеристики вроде "трудолюбивый" и "интересный человек". Знала, например, что он любил вырезать фигуры из дерева, которых на столе вдоль окна, которое вело в комнату, было навалом. Какие-то копии известных скульптур (те самые греческие женщины и мужчины, которых все видели, но никто не знает, кто это), фигурки животных и… вероятно, какие-то идолы. Может быть, языческие, - Варя точно не знала. Кроме того, лежали все его инструменты. Лежали так, будто он отошел от них на минуту, не закончив работу.
Выдыхая сигаретный дым в окно, Варя ежилась от холодного воздуха и думала, что, вообще-то, бабка никогда не рассказывала о том, как он умер. Или, правильнее сказать, исчез. Потому что все говорили, что он умер, но Варя точно знала, что его не хоронили. Наверное, точно. С возрастом все рассказы о нем медленно исчезали из головы, и даже яркие моменты теперь прокручивались в голове как старый диафильм с подписью на каждом кадре - “а это точно было?” При этом Варя догадывалась, что настолько память, пусть и детская, подводить ее не может. Что-то странное было в этом всем.
Ветвь березы громко ударилась о стекло. На старом окне пошла трещина. Сколько ураганов и бурь было, а этим деревянным рамам было все равно. И именно сейчас ветка дерева напугала Варвару, прервав ее размышления.
Девушка застыла от неожиданности с наполовину выкуренной сигаретой в руке. Она успела затянуться, но была не в состоянии выдохнуть. Кажется, это называется "богатырская затяжка". Варя выдохнула только тогда, когда ее уже повело от сигаретного дыма, нехило вдарившего в голову. Выкинув сигарету прямо в окно, она закрыла окно, но осталась сидеть на месте, и еще некоторое время осматривала балкон.
Кроме дедовых деревянных фигурок, тут было еще много вещей, о которых явно никто не вспоминал уже очень давно. Несколько пар лыж, - дед, кажется, занимался биатлоном по молодости, - советские, "Юность", "Звезда" и какие-то еще. На веревках для белья - пустые вешалки, а рядом какие-то фотографии на деревянных прищепках. Ни одного лица на фотографиях Варя узнать не могла, да и света на балконе не было, освещался он только комнатным.
В самом темном углу располагался шкаф. Варя заметила его только сейчас, но почему-то с самого момента, как она зашла на балкон, ей не хотелось смотреть в его сторону. Да и путь к нему был забит разным хламом непонятного назначения, а на самом шкафу висел железный замок. Варя поежилась от одного только вида этого шифоньера, ключ от него она точно искать не собиралась. По крайней мере сейчас.
Девушка спрыгнула с кушетки и неуверенным шагом, боясь нарваться на псов, пошла в свою комнату. Пора бы переодеться и проверить телефон.
Собак не было. И в квартире, кажется, по-прежнему, стояла тишина. С балкона мало что было слышно.
На всякий случай Варвара оставила дверь в бабкину комнату открытой. Собаки ее порой удивляли - то бесились и не слушались, то делали то, о чем она еще даже вслух распорядиться не успела. Поистине загадочные и жуткие создания.
Варя открыла дверь шифоньера, стоявшего во всю длину самой большой стены в комнате, чтобы достать что-нибудь теплое и для дома. С верхней полки, почему-то стоя между стопкой полотенец и постельного белья, на нее грозно смотрел ватный Дед Мороз, которого каждый год ставили под елку, хотя весь он был помятый, а его Снегурочка потерялась давным-давно.
Варя хотела было задвинуть его куда подальше, чтобы не напоминал о бабке, но потом еще раз окинула взглядом комнату. Чтобы ничего о ней не напоминало, нужно вынести из квартиры все. И внучка даже не понимала, ей плохо от того, что здесь так много памятных вещей, или просто все это надоело.
Немного порывшись в сваленной как попало куче одежды на полке, Варе удалось выудить длинную толстовку, которую она не так уж и давно одолжила у кого-то из друзей-парней. Она любила высоких людей (хотя и сама была отнюдь не низкой и даже не среднего роста для девушки с ее 175 сантиметрами роста), и вещи этих высоких людей, и, если по-честному, не собиралась возвращать и эту толстовку.
Телефон наконец-то включился, и почти сразу же, как по волшебству, раздался звонок. Это была ее школьная подруга Тася.
- Варюш, - ласково начала одноклассница, - почему не отвечаешь на сообщения? У тебя все хорошо?
"У тебя все хорошо?" - эхом отозвался последний вопрос. Варе как будто не оставили выбора, но она все равно сломала систему:
- Ты угараешь, я только с похорон приехала, промокла насквозь. Вот пиву разве что выпить успела.
- Ты не говорила, что похороны сегодня…
- Говорила.
- Ты, наверное, опять хотела написать мне и забыла. Ничего страшного, - так же ласково продолжала Таисия, - просто я беспокоилась за тебя.
Варю снова как будто поставили перед фактом. Но ощущение, будто ее хотят заставить сомневаться в собственных действиях, сгладилось напоминанием о заботе. Так сглаживает вкус селедки свекла с майонезом - все равно тошно, но есть можно (вероятно, для кого-то по отдельности эти вещи были бы лучшим решением, но Варя не особо жаловала рыбу).
Ласковый голос Таисии ее немного успокоил. Она вообще на всех действовала успокаивающе, потому что никогда не злилась (что, полагала Варя, тоже не есть хорошо), и во всех конфликтах в школе выступала буквально в роли белого флага - всегда найдет компромисс и заставит всех быть чуть тише. Была в ее голосе какая-то сила, с которой приходилось считаться, и это было удивительно, ведь когда на эту девочку ни взглянешь, в голове всплывали строчки “только небо, только ветер, только радость впереди”, пропетые чистым, как горный ручеек, детским голосом.
- Да все нормально со мной, замерзла просто.
Варя же говорила довольно своеобразно. Она привыкла выдавать предложения в каком-то полурыке, на одном дыхании, свирепо. Мать еще в детстве ее окрестила достаточно просто - "зверьё".
Нет, конечно, иногда она говорила как обычная девчонка. Но чаще именно так.
- Грейся, укутывайся скорее! Я тебе завтра позвоню.
- Че ты как мамка опять, написать же можно.
- Хорошо, я напишу.
Пусть Тася и была похожа на чью-то матушку, но не позволяла себе касаться сферы Вариных чувств, потому как понимала, что та воспримет это в штыки. И понимала, что Варя сама о себе и своих эмоциях ничего не знает, и сочувствовать ее утрате не имеет смысла.
Для Вари действительно было успокоением то, что хотя бы один человек сегодня не выразил своих соболезнований. Она не знала, что с ними делать.
На том и порешили. Варя продолжала листать ленты соцсетей, растворяясь в них и забывая о сегодняшнем дне, пока ее не начало клонить в сон.
Сделав усилие над собой, она поднялась, выключила свет и снова рухнула, больно ударившись локтем о каркас кровати. Не в состоянии произнести даже звука, девушка просто перевернулась на бок.
Оказавшись в таком уязвимом состоянии как полудрема, девушка снова ощутила на себе влияние тишины. Даже пустоты.
Была только Варя… нет, был кто-то еще. Кто-то, кто стоит в дверном проеме. Кто-то, кто не сводит с нее глаз. Но разве пустота и ощущение присутствия - не взаимосключающие вещи? Нет, это что-то не чувствовалось чем-то живым.
"Старая карга навестить пришла? Нет…"
Варя приоткрыла один глаз, чтобы проверить на всякий случай.
Сердце тут же ушло в пятки. В дверях стояла целая толпа людей.
Закрыть глаза. Открыть глаза. Или не открывать глаза?..
Варя с головой скрылась под одеялом. Пролежала она так часа два, если основываться на ее собственных ощущениях, и все это время ее сердце бешено билось, а по лбу стекал пот. Дышать было тяжело. Дышать было страшно. Но в конце концов ее веки стали свинцовыми, и она забылась в тревожном сне.
***
За длинным столом собралось по крайней мере человек двадцать вместе с Варварой. Почти все сидели в костюмах, в парадных платьях, кроме старых бабушки и дедушки в белых рубахах. Бабушка, совсем беззубая, и от того будто грустная, черпала ложкой куриный суп. Дед был немного повеселее.
- Ну, кого первым поминать будем? Тебя или меня? - прохрипел мужчина неясного возраста, пододвигая ближе к Варе кутью, блины и вареные яйца.
Варвара, не понимая, что происходит, кивнула на него - мол, ты первый.
- Нет, я! - встал из-за стола низенький мужичок и, тыча пальцами в наколках в говорившего, начал трястись от злости, - я всегда первый!
Совсем лысый, ниже Варвары примерно на полголовы, говорил сипло, надрывно. Варя, смотря на него, подумала, что это какой-то криминальный авторитет. Во всяком случае, вел он себя так, будто вот-вот взорвется и кого-нибудь прибьет.
- Хорошо, Сиплый, - сказал его собеседник, - так и запишем. Только ниче не поменяетц. Ты у нас всегда первый, да только и уйдешь ты последним, если вообще уйдешь.
Мужчина снова посмотрел на Варвару.
- Вот такой он у нас, буйный. Таких как ты штук сто, наверно, загубил.
Смех пронесся эхом по помещению, и только сейчас Варвара поняла, что все они сидят у нее дома. Тем не менее, это показалось ей нормальным, а вот слова друга Сиплого заставили вжаться в лавку.
- Ты, Семеныч, не пужай ее! - ударил по столу дед, сидящий напротив нее, - я к ней гостем пришел, ничуво плохого против ее не имею, и вы тоже ейны гости! Девчонка вон какая хорошонькая, рыжохонькая, солнцем поцелованная!
Варвара продолжала вглядываться в лица сидящих. Она будто где-то видела всех этих людей, это не были сгенерированные ее уставшим мозгом люди-пустышки.
- Ну все, довел ты ее, - махнул тот же дед рукой, - не посидим терь, она даже говорить не може. По лбу бы тебе зарядить ложкой!
Дед привстал за столом, но его тут же начали вдавливать обратно сидевшие рядом женщины, причитая, что не по-божески это.
- Дедушка, может тебя девка-то сегодня и отмолит, сиди тихо!
Старик сел и махнул рукой. Внезапно подала голос женщина, сидевшая по правую руку от Варвары:
- Давайте пересадим ее с краю, а то будет в девках сидеть.
- Точно, точно! - запричитала вся толпа.
В четыре руки Варю подняли с места. Женщина уступила свое.
Варя не сопротивлялась действиям людей, все еще силясь вспомнить, где же она видела этих стариков. Казалось, что ответ совсем рядом, на кончике языка вертится, но толпа за столом все болтала и болтала о своем, мешая сконцентрироваться.
Некоторые наслаждались происходящим, будто встретили старых знакомых, а некоторые напротив - были недовольны, и выглядели так, будто их только что разбудили.
- Извините, пожалуйста, но я не понимаю, что за поминки тут, - тихо произнесла Варя.
Все уставились на нее.
- Как же! Ты же сама нас позвала!
- Во девка, ничуво не знае! Куда токмо родичи смотрели…
- Ты у кого с могилы траву срывала? Зачем с собой брала? Ешь теперь с нами.
Варвара выпучила глаза: вот же они, прямо перед ней, лица с акриловых полуовалов, покойники! И ведь знала она, что ничего выносить с кладбища нельзя, но подумала, что с мертвецами веселее будет. Она-то себе это иначе представляла, что будет кто-то дома греметь дверцами шкафов, тарелки будут летать! А тут вон оно как оказалось, сидят люди - и все разные, так и хочется их живыми назвать! Ведь они и улыбаются, и хмурятся, и журят ее, и успокаивают. А она их потревожила. Жалко ведь.
- Простите! - Варвара упала лбом на стол, жмуря глаза и крепко вцепившись в стол руками.
- Да ты чего, девочка, - погладила ее по спине соседка по столу, - мы на тебя зла не держим. Кто мы такие-то?
- Эти морды ежели и сидят надутые, то се равно ничуво не сделают, - поддакнул дед, - ты вон мож кого отправишь седня на тот свет. Кушай, молись. Вон, сначала кутью, потом блины, потом яйца…
Варвара начала потихоньку есть, а сидевшие за столом все болтали да болтали. И даже самые недовольные лица после упоминания дедом небес оживились, влились в разговор, празднуя и предвкушая возможное скорое отбытие. После поминок Варваре сказали молиться и накрывать платком всех выходящих из-за стола по очереди. Дед сказал, что это нужно для того, чтобы к ней никто не пришел снова. Молитв Варя не знала, но тот же отзывчивый старик читал поминальную молитву за всякого усопшего, а девушка бодро повторяла за ним.
И только последняя пожилая женщина, выходящая из-за стола, была уже накрыта платком. Варвара начала вновь повторять слова, которые успела запомнить, но тут ткань слетела с головы женщины, будто подкинутая сильным порывом ветра, заставляя Варю запнуться.
- Не отмолишь, я ему обещанная!
