Это была цивильная психбольница, но все равно, это была психбольница. Если бы вы нечаянно попали сюда с улицы, вы бы ни за что не догадались, что это за заведение, потому что ничего здесь не говорило о том, что за гости здесь живут. Это можно было назвать санаторием, если бы не палаты, вмещающие в себя 9-10 кроватей. Все остальное было для того, чтобы человек расслабился и доверился врачам. Никто из нас не идентифицировал себя с психбольными. Хотя, если признаться честно, мы были именно такими.
Большие балконы с креслами, обеденный зал, огромный холл. Никто никому ни с кем не запрещал общаться. И те, кто хотел, вечером собирались у телевизора, играли на балконе в настольные игры, и даже устраивали танцы, фантастика! Здесь была приличная библиотека, в которой кроме книг были научно популярные журналы и литературные издания. Пока я приходила в себя после происшедшего, я читала.
В палате тоже было очень комфортно, нас тут было десять человек, все с пограничным состоянием психики. Но это были какие то внутренние переживания, и человек мечтал, чтобы его избавили от этих переживаний. Потому что у некоторых эти переживания просто превратились в навязчивую идею. Мне запомнились немногие, видимо те, с которыми больше всего общалась. Да ещё и потому, что их истории зацепили меня.
Напротив меня лежала Марина, девочка лет двадцати трех. Так получилось, что у неё случилась любовь с негром, светлая и романтическая, в отличие от его цвета кожи. Длилось это счастье ни много, ни мало, два года, а потом негр уехал, насовсем. И Марина поняла, что жизнь закончилась, и провалилась в пучину депрессии. Два раза она пыталась от безысходности свести счёты с жизнью, а потом пришла в эту клинику. Лежит здесь второй раз, чувствует, что безнадёга отпускает, скоро выпишут.
Полина Ивановна, ей наверное тогда было столько лет сколько мне сейчас, и кровать её стояла у противоположной стены. Она была поджарой, загорелой, резкой, я ей любовалась. Она была бабушкой внучки, которая в год и два месяца умерла от воспаления лёгких, ну не могла она принять эту смерть, никак не хотела отпускать свою маленькую внучку. Иногда вечерами, она рассказывала, как завидует своей дочери, которая снова родила и почти перестала горевать по умершей дочери. А я просто слушала, я не знала, как правильно поступать в таких случаях.
Я просто смотрела вокруг, а иногда сравнивала свою ситуацию и чужие. И если некоторые мои соседи могли рассказать о своем горе, я еще совсем не была готова распахнуть свою душу для посторонних. Я смотрела, слушала, читала и думала. Думала в основном о себе, потому что совершенно не понимала, как дальше жить и что делать. Если бы на мои мозги не действовали лекарства, сложно бы мне пришлось. А во временном тумане было вполне терпимо.