Автор: Андрей Плыгач
Александр Александрович Зиновьев, столетие со дня рождения которого исполняется сегодня, был сложным, противоречивым и парадоксальным человеком.
Родившись в многодетной крестьянской семье, он стал всемирно известным писателем и одним из самых выдающихся русских мыслителей 20 столетия.
Планировавший подростком покушение на Сталина, он позже называл генералиссимуса самым великим государственным деятелем в русской истории.
Критически относившийся к советской действительности, зло и едко описавший её в добром десятке своих "социологических романов", он тем не менее считал коммунистическую эпоху величайшим и лучшим периодом в нашей истории. Известное крылатое выражение "целились в коммунизм, а убили Россию" принадлежит именно ему.
Высланный из страны и лишённый советского гражданства, он всю жизнь называл себя идеальным "коммунистом по психологии" и на первой же пресс-конференции в Мюнхене заявил, что не считает себя жертвой режима, но считает режим своей жертвой.
Оказавшийся в диссидентской среде, он и так и не стал в ней своим, резко негативно отнёсся к Перестройке, а на публичных дебатах с Ельциным бросил в лицо последнему обвинение в демагогии.
Всегда называвший себя объективным исследователем, далёким от политики, он тем не менее говорил, что "хотел бы погибнуть в Белом доме 4 октября", а ельцинский режим характеризовал не иначе как властью предателей и коллаборационистов.
Проживший часть жизни на Западе, обласканный западными критиками, номинированный на Нобелевскую премию по литературе, он вернулся в Россию после бомбардировок Югославии и последние годы посвятил критике прозападной глобализации.
Свои мемуары Зиновьев назвал "Русская судьба: исповедь отщепенца". Он действительно был своего рода отщепенцем: непримиримый и принципиальный неприспособленец, который мог, но не стал встраиваться ни в советскую систему, ни в западную.
В этом смысле он очень похож на Егора Летова (неслучайно последний признавался ему в симпатии): тот тоже был одиночкой-нонконформистом, объявил себя и свою группу "настоящими народными коммунистами" и считал советский период величайшим периодом в русской истории, несмотря на явный антисоветский посыл своего перестроечного репертуара.
Несмотря на всё своё отщепенство и критику коммунизма как реальности, он, конечно, был насквозь советским человеком, продуктом того общества, человеком из осуществлённой утопии. Он разделял идеалы и ценности коммунизма; признавался в благодарности Октябрьской социалистической революции за то что он и его братья - простые крестьянские дети - сумели, что называется, выбиться в люди; да и сама критика Зиновьевым СССР отталкивалась от несоответствия идеального "бумажного" коммунизма куда более сложной и приземлённой реальности.
Интеллектуальное наследие Александра Зиновьева огромно и обширно, но я бы особо выделил несколько важных его идей.
Прежде всего это, конечно, идея о национальном характере социалистической революции. С точки зрения Зиновьева, эта была прежде всего русская революция, потому что осуществлялась она в конкретной стране, с конкретным народом, в определённых исторических, климатических, материальных условиях. Особенности и результаты данной революции зависели не от теорий Маркса или Ленина, но от указанных и неуказанных объективных обстоятельств. Именно поэтому Зиновьев считал марксистскую идеологию неадекватной изучению советской реальности. С точки зрения Зиновьева, реальный коммунизм подгоняли под марксистские идеологические догмы вместо того, чтобы изучать его научными методами. Именно об этом знаменитые едкие слова Александра Александровича: "Буржуазные философы объясняли мир, а теперь советские философы этого не делают".
Философ, прошедший всю Великую Отечественную войну, яростно критиковал попытки разделить Россию и коммунизм: "Является также идеологической ложью утверждение, будто советские люди сражались за родину, а не за советский (коммунистический) социальный строй. Ко времени начала войны этот строй для большинства советских граждан стал их образом жизни, был принят как свой. Отделить его от массы населения как нечто чужеродное было практически невозможно. <...> Разгром коммунизма в России был равносилен разгрому самой России. Победа России означала победу коммунизма".
Другая важная и парадоксальная идея Зиновьева - это понимание сталинской эпохи как периода подлинного народовластия. Вопреки либеральным чёрным мифам о сталинской диктатуре, Зиновьев с бесстрастием социолога обращал внимание на тот факт, что именно во время правления Сталина на всех уровнях власти появлялись и регулярно сменяли друг друга (в том числе и посредством репрессий) самые что ни на есть выходцы из народа, выдвиженцы - люди, которые благодаря стремительно заработавшим социальным лифтам могли как вознестись на самые верхи карьерной службы, так и рухнуть вниз.
"Выдвиженец - специфическое явление сталинского периода. Это - человек, который из низов сразу, без промежуточных ступеней возносился на высокие уровни социальной иерархии. Возносился, чтобы сыграть предназначенную ему роль. Сыграв её, он обычно сбрасывался вниз, часто уничтожался в качестве козла отпущения. Предшественниками выдвиженцев были люди, которые в период революции и гражданской войны из небытия возносились на вершины власти и славы. Это была инерция революционного периода. Выдвиженцы выражали желание чуда, стремление сделать это чудо во что бы то ни стало. Они и творили чудо. Страшной ценой и страшное чудо, но чудо" - это из книги "Русский эксперимент".
Так называемый сталинский террор Зиновьев считал именно признаком народовластия. Несмотря на то что в сталинскую эпоху наблюдался высокий уровень социального неравенства, это сглаживалось высокой вертикальной мобильностью. Позже, в период Хрущёва и Брежнева, номенклатура перестанет обновляться и закрепит существующие привилегии между своими, будет морально разлагаться, что позже станет одной из причин управленческого кризиса и развала страны. Зиновьев, как и Лимонов, прямо говорил, что распад СССР был вызван не некими объективными факторами (пресловутая "неэффективность") но целенаправленными действиями предателей внутри страны.
Ещё одна глубокая мысль Зиновьева связана с характером производственной деятельности при коммунизме и капитализме. По мнению философа, есть лишь два подхода к их оценке - экономический и социальный. С точки зрения Зиновьева, коммунизм как система имел высокую степень социальной эффективности (это когда производство существует в интересах всего общества) при низкой экономической рентабельности (выгода и прибыль). При капитализме же наоборот: производство имеет высокую степень экономической эффективности, но зачастую в ущерб интересам большинства. Именно в этом принципиальное различие рыночной и плановой экономики. Знаменитые косыгинские реформы, направленные на исправление якобы недостатков советской экономики (низкой рентабельности предприятий), на самом деле разрушали рабочую коммунистическую систему хозяйствования.
Зиновьев откровенно потешался над сказками тех, кто уверял, что достаточно отменить коммунизм, и русские заживут как самые развитые страны Запада: "Один советский профессор, специалист по западным странам, заявил в Швейцарии, что и в России без "проклятого коммунизма" можно было бы жить, как в Швейцарии. Я сказал на это, что для этого нужно несколько "пустяковых" условий. Сократить население России до 10 миллионов. Прожить четыреста лет без войн. Устроить климатические и природные условия, как в Швейцарии. Открыть на каждой улице в каждом городе десятки международных банков. Предложить мировым богачам держать в них свои миллиарды и т.д. А ещё лучше устроить жизнь в России, как в Монако. Никаких налогов. Открыть на каждом углу казино. Богачи со всего мира устремятся к нам, проиграют свои миллиарды, и мы за их счёт вознесёмся на уровень самых богатых стран мира".
Философ пессимистично смотрел на планы стран постсоветского пространства уподобиться Западу, настойчиво предупреждая, что они лишь подвергнутся новым формам колонизации. Ещё до того, как появились различные антиглобалистские идеи, Зиновьев писал: "Цель западнизации - включить другие страны в сферу влияния, власти и эксплуатации Запада. Включить не в роли равномощных и равноправных партнёров - это просто невозможно в силу неравенства фактических сил, - а в роли, какую Запад сочтёт нужным ему самому. Эта роль может удовлетворить какую-то часть граждан западнизируемых стран, да и то на короткое время. Но в общем и целом эта роль второстепенная и подсобная. Запад обладает достаточной мощью, чтобы не допустить появление независимых от него западнообразных стран, угрожающих его господству в отвоёванной им для себя части планеты, а в перспективе - на всей планете". За последние 30 лет на примере собственной страны и соседних Украины и Югославии мы не раз имели возможность убедиться в правоте процитированных слов.
Александру Александровичу, конечно, было присуще пессимистическое мышление. В своём последнем труде - "Факторе понимания" - он предрекал, что человечество погибнет от собственной глупости. Возможно, что и так: видя, как капитализм доводит до истощения планету, а лидеры мировых держав всерьёз обсуждают возможные итоги ядерной войны, понимаешь, что человечество действительно зашло куда-то не туда. Тем не менее, пока люди живы, они будут лелеять надежды на построение более лучшего мира. Даже у Зиновьева можно найти и вполне оптимистические пророчества:
"Идеи коммунизма как идеал будущего общества благополучия и справедливости для широких слоёв населения, в особенности низших, а также как цель в жизнедеятельности каких-то категорий людей не могут быть истреблены, вычеркнуты из сознания и памяти человечества полностью. Они под другими названиями и в других формах живут и в странах Запада, не говоря уж о странах бывшего Третьего мира. Они возрождаются вновь и вновь в составе программ и лозунгов различных некоммунистических организаций и движений, включая даже религиозные. До тех пор, пока остаётся массовая нищета, безработица, вопиющее материальное неравенство, социальная необеспеченность, страх будущего, угнетение одних людей другими, насилие и прочие язвы современного общества, нельзя быть уверенным в том, что коммунистическое движение вновь не станет на свои собственные ноги и вновь не заявит претензии на переустройство мира".
Эдуард Лимонов, откликнувшийся на смерть Зиновьева в одной из своих "Книг мёртвых", предрекал, что философа вскоре забудут, но сейчас можно сказать с уверенностью, что это не так. Имя Александра Зиновьева пусть и не на слуху, но остаётся значимым; его наследие исследуется и обсуждается; регулярно проходят так называемые Зиновьевские чтения, которые, быть может, не так ярки, как Лимоновские, и собирают преимущественно философов и социологов, но тем не менее имеют право на существование. Я бы настойчиво рекомендовал читателям, не знакомым с творчеством Зиновьева, ознакомиться хотя бы с парой его книг, таких как "Русский эксперимент", "Русская трагедия", "Запад" или "Глобальный человейник". Они этого заслуживают.
Как говорил сам Александр Александрович, "Моё отношение к русскому народу иного рода: я принадлежу к этому народу, я есть его частица, я переживаю и разделяю его судьбу. Всё, что я писал о нём, от первой до последней строчки продиктовано моей болью и тревогой за его судьбу".
Андрей Плыгач