Мазки в картине словно оставлены мягкими движениями подушечек пальцев. Из дуршлага тонких облаков струями били солнечные лучи. Посреди полянки стояла скромная избушка, сплетённая из лепестков пылающих оттенков. Говорили, что некоторые, глядя на картину, чувствовали ароматы цветов. Но до тех пор, пока не замечали одну удивительную деталь. Трава на картине была синей. Будто глубокое море.
Каждый прохожий считал своим долгом сказать художнику, как ребёнку: «Трава же зелёная!» В ответ художник виновато опускал взгляд и смиренно соглашался.
Мальчик лет пяти, пока его родители отвлеклись, подошёл к художнику и, взглянув на синюю траву, также заметил, что она должна быть зелёной. И добавил: «Как моя куртка». Родители смешно забрали непослушного ребёнка. Художник долго всматривался в его куртку, пока семья не завернула за угол.
Он подпрыгнул и рванул куда-то вглубь дворов, вздымая пыль рядом с медлительными пешеходами. Художник ворвался в маленький магазинчик и, тяжело дыша, навалился на прилавок. «Краски! Зелёной!» — потребовал он, вытряхивая из кармана монеты.
Теперь зелень играла главную роль в каждой новой картине. Она оживляла пейзажи, портреты и натюрморты. С ней по-другому двигалась кисть, по-другому ложились краски. По-другому билось сердце творца.
В очередной раз придя в магазинчик, художник с трепетом в груди попросил зелёную краску. Слова продавца: «Зелёная кончилась» — прозвучали свинцовым градом. Художник замялся от слабости в коленях. «Смешайте синюю и жёлтую», добавил продавец, выставив на прилавок две баночки. Художник поднял на них недоверчивый взгляд, но, поддавшись отчаянию, принял совет.
Вернувшись в своё убежище, он выложил синюю и жёлтую краски и сел перед палитрой. Кисть тянулась то к одному, то к другому пятну, не решаясь захватить ни капли. Это было так ново ей, что страшно. Но страх остаться без дышащей зелени был сильнее. Художник зажмурился и стал водить кистью из стороны в сторону и по кругу. Он отвернулся и выбросил кисть, вцепившись в табурет. «А вдруг там не зелёный?» — лихорадочно повторял он.
За спиной раздался грохот, опрокинувший художника с табурета. «Всего-то мольберт упал», — успокоил себя творец и уже собрался его поднять, как взгляд зацепился за что-то, лежащее неподалёку. На палитре был зелёный цвет. Не такой, как в магазине. Какой-то грязный. «Зелёный, — очарованно произнёс художник. — Я сделал его сам!»
В этом зелёном цвете он нашёл счастье.
