Очень поверхностный взгляд представляет нам Фрейда и всякого психоаналитика как человека, обнаруживающего за невинными образами и словами сексуальные и другие подтексты. Так ли это?
Точкой рождения психоанализа было «Толкование сновидений» Фрейда. Звучит как сонник, да и сам автор под воздействием идей Штекеля в одном из первых переизданий сделает вставку в форме таблицы, содержащей небольшой список символов, обозначающих половые органы, формы удовлетворения, родственников, а также рождение и смерть. Однако после разрыва со Штекелем и Юнгом эта таблица будет изъята из текстов и практики психоанализа.
Сквозь теоретические споры у Фрейда постепенно выстраивается очень чёткое отношение и к символам, и к тому, что и как интерпретирует аналитик. Психоанализ начинается с истерии с конверсионными симптомами. Молодые женщины по неизвестным причинам переживали серьёзные неврологические проблемы (потеря голоса, параличи, жжение, тошнота и т.п.), и традиционное лечение оказывалось бессильным. Фрейд обнаружил, что симптом, появившийся в теле, может быть сообщением – например, вытесненное чувство унижения превратилось в ощущение жжения в области лица, словно «получена пощёчина». И если расшифровать послание, то симптом пропадает. Для этого и создаётся метод, который сперва получил название «лечение разговором».
Истолковать по заранее данному ключу/коду и симптомы пройдут – это идеальная картинка. И если бы люди были столь просто устроены, то никакой психоанализ не понадобился бы. Толкование конверсионного симптома по началу давало отличный результат, если было точным. Однако вскоре Фрейд открыл, что есть симптомы, которые не уходят после интерпретации. Обращение к сознанию – отнюдь не всё, иначе бы замечательно работали фразы вроде «Да успокойся». Задача аналитика не привнести смысл в неясное, а скорее создать условия, при которых изменится бессознательное.
Фрейд, как и его учителя, искал объяснения, что и привело его к «Толкованию сновидений». Однако если первоначально он пытается воссоздать целое (картинку), то вскоре обнаруживает, что некоторые элементы по какой-то причине повторяются. Так он переходит к толкованию элементов в отрыве от целого (служащего объяснением-оправданием). Логика сна – это логика ребуса, а не истории. Чем больше Фрейд получал клинического опыта, тем дальше он уходил от мысли создать тезаурус сновидений. Понять какие образы к чему отсылают можно только в соотношении с личностью человека. С надеждой на наукообразность приходится расстаться: никаких универсальных символов не существует. Именно это и стало одной из причин разрыва с Юнгом, который остался уверен в наличии единого ключа для образов (архетипы).
По сути подход Фрейда – это радикальный разрыв с традицией герменевтики. Герменевтика – попытка истолковать и понять то, что принципиально расположено к пониманию. И чтобы толковать всё, мы логично придем к тезису «всё есть текст». Для герменевтики невозможна ситуация, где «текст» сам себя толкует или сопротивляется толкованию. Сложности толкования всегда в сознании толкователя, который либо недостаточно проницателен, либо ему не хватает знания эпохи, контекста, личности автора.
Но фрейдовское бессознательное – это некоторый «текст», который сам себя толкует и переписывает, сопротивляясь раскрытию своих порождающих причин. Сон (как он рассказан) – уже интерпретация, в которой поучаствовало бессознательное. И поучаствовало не чтобы стало понятно, а чтобы появилась другая логика, при которой «как будто» всё понятно и не требует анализа. Фрейд в толковании сна идёт в парадоксальном направлении: не от того, что понятно – к воссозданию целого, а от бессмысленных, не вписавшихся в целое или даже отсутствующих, словно вырезанных цензурой элементов – к тому, что они скрывают.
Он рекомендует слушать их так же, как если бы мы слушали очень важный для нас разговор, но практически ничего не могли расслышать из содержания. То есть психоаналитик движим не убеждением, что это что-то значит, а вопросом – почему та или иная тема захватывает нас и что именно это за тема? Речь или сон анализанта чем-то схожи с игрой в «глухой телефон. Поэтому психоаналитическое толкование устроено не как вхождение в «герменевтический круг» и его постепенное расширение, а, напротив, как антигерменевтическое действие, устремленное к разрыву круга, к способности непонимать и самые очевидные элементы «текста», и его условия.
На это обратил внимание Жан Лапланш: он сформулировал структурное различие бессознательного и текста. Если линейная организация текста позволяет реконструктивный синтез, то психоаналитическая конструкция лишь дополняет бессознательное, в котором все элементы связаны отношением сосуществования. Психоанализ ближе к логике дешифровщика, чем к логике интерпретатора. Психоаналитик не столько интерпретирует, сколько вмешивается в процесс автономной бессознательной интерпретации, чтобы вскрыть уникальный шифр, а не получить смысл. Интерпретация аналитика – это интервенция.
Смысл же очень часто оказывается поверхностью, скрывающей что-то. Бессознательное само себе интерпретатор. Психоаналитик не обманывается поверхностью смысла, именно потому что его цель – по-другому выстроить картину (из повторяющихся, значимых фрагментов, подобно коллажу), а не правильно пересказать чужое бессознательное.