Матвеевна подслеповато щурясь сидела на стареньком дощатом крылечке, подставив морщинистое лицо под последние лучи уходящего за
широкий горизонт солнца. День то и правда сегодня выдался чудесный. С начала октября не переставая всё лили и лили дожди, поливая и без того размокшую землю. А сегодня случилось чудо. Тёмные, нависшие над землёй сумрачные тучи унёс ветер с юга, будто и не было их, и на небесах, наконец, заиграло, расплёскивая свои щедрые, тёплые лучи солнышко. Благодать...
Старушка улыбалась, радовалась как дитя звукам родной улицы, птичьему гомону, жужжанию. невесть откуда взявшихся мух, крикам местной ребятни, игравшей неподалёку...
- Бабань, пойдём уже, мамка ужинать зовёт.
- А и то правда, пойдём, Серёжа, пойдём... Она улыбнулась внуку... Самый младшенький, последыш у сынка-то, а вон какой вымахал, тридцать уже...
Парень аккуратно, будто боясь повредить, взял старушку за щуплые, высохшие плечи и осторожно, шаг за шагом, они двинулись в дом...
За столом собралась вся их дружная семья – убелённый сединами сын, любимица-сноха, внуки и даже правнуки...
«Бабань, а ты помнишь-то, что тебе через месяц девяносто стукнет»,– уплетая ароматный мамкин борщец спросил Серёжка.
- Помню, милок,помню... Усю свою жизню помню, отвёл Господь от мине глупость старческаю, слава Богу,- она кивнула лёгкой седой головёнкой в беленьком с мелкими голубенькими цветочками по краям,– и тятьку твоёва помню, как малой был и дочаньку покойницу, Нюрыньку, а вот силов-то и нету теперя, да... Потом утёрла набежавшие на глаза слёзы и перекрестилась: « Лучша ба мине забрал уместо ней, измучила я вас, нянчитя мине как дитё малоя, куды чего подевалыся».
- Мам, ну-ка хватит тебе, чего загорюнилась...
- Точно, бабань, хватит.
- Я вот, детыньки, чего попросить хотела...
- Чё, бабань?
- Скоро мине, похожа конец, чую, недолго осталыся... Так охота ба, чтоба батюшкя поисповедал ба мине,а? Можа свозитя?
- Мам, ну куда тебе ездить-то, по дому еле ходишь...
- А как жа? Я ж хОчу грех свой напослед исповедыть, а?
- Да какиё грехи у тебя, бабань, чего ты?
Старушка вздохнула и насупилась.
- Ладно, мам, я договорюсь, будет тебе батюшка...
- Спасибо, сыночак...
Через неделю к дому подъехала видавшая виды девятка и из неё вышел небольшого росточка, щуплый парнишка в рясе...
Бабуля с утра сияла, как начищенный самовар, улыбка не сходила с её лица. Даже блеск в глазах появился...
Батюшка, взглянув на старушку, тоже улыбнулся.
- Ну,что, бабуля, будем каяться?
- Будям,милай,будям...
- А готовилась?
- Готовилася, батюшкя, готовилася. И постилася три дни, ии молитовки читала, усё исделала...
Батюшка прочитал молитву, перекрестил исповедывающуюся: «Ну, бабуленька, в чём грешна, рассказывай».
- Я-то, усю жизню с верою прожила, и каялася не раз,– она замолчала, будто задумалась, вспоминая свою прожитую жизнь,– не знай, прям, с чего ни начать-то...
- А ты, бабушка, с начала и начни...
- Дык, от, милок,– она заглянула в чистые, почти детские глаза священника,– ненавижу я одного человека, понимаешь, простить никак не могу, и усё. А тута, чё уж, помирать скора, а Господь-то мине и спросить на Страшном суде, чаво ет ты, Марея на душе камень носишь усю жизню, а мине и сказать нечаво, – она сокрушённо покачала головой,– от ношу ить, чё жа... Усю жизню...
- А за что же, ненавидишь то?
- А вот послухай...
Старушка начала свой невесёлый рассказ...
- Я ить, много чего на своём веку навиделася. И зла немало видала. Но усё как-то прощалося, забывалися обиды... А ет, ну ника не могу и усё... Я, когда молодая была, глупАя соусем. Посваталси к мине, значить, парянь из соседнява хутору. Уродя и неплохой, и ласковай поначалу... Сам то, невзрачнай, а мине как уродя, понравилси... А мамка-то, Царствие ей Небесная, и говорить, я, говорить, доча не советую табе за него иттить. Говорить, мол, семья у них буйныя, уродя, и мать у них, люди гутарють, как ни наесть ведьма... А я то думаю, чё уж тама, брешуть небось. Ды и согласилыся... Ну, думаю, чё жа, мамки усё легше, нас у ей шестеро ажнак былО, а тятя от тифа помяр.
Так и свадьбу справили, расписалися, значить. А мамка то злилася тада, у храм не захотели они итить, мы, говорять, атеисты... Да.... Знала ба я, какия они атеисты... Так прожили мы маленько, и ускоре понесла я... А муж мой пить как начАл, и усё из хаты норовил уйтить... А как появлялси, пьянай, ды давай руки распускать. А свекруха мине усё твердить, усе так живуть, терпи... Ды сама усё ворожила, бабы к ней за худыми делами усё похаживали... Уууух, как успомню...
Так и жили... Многа чё былО, и куском попрекала, и с животом уж когда ходила, тягать камыши заставляли и битая была и клятая... Боялася я её. Как глянить, прожгёть огнём, глаза чернюшшаи... Хууух... Но эт усё ничё... А када фашист напал, Петю на фронт забрали. А через месяц похоронка пришла... А у мине малышка родилася, раньше сроку... Слабенькия была... А тута мамкин хутор спалили окаянныя, дотла... И усю сЕмью мою постреляли,– она тяжко вздохнула и вытерла набежавшую слезу с глаз,– братка мой, пятнадцыть ёму былО, с лопатой на фрица бросилси, и усё... Горя...
А свекруха моя, та немцам хлеб-соль подавала, якшалыся с ними... Тута я и не смолчала, поругалися мы тогда сильно. Узяла я дитё, ды и пошла куды глаза глядять... А она за мной. Вырвала у мине Нюрыньку, не дам, говорить, буду её колдовать учить, дар ей передам. А какой тама дар, тьфу, бесы жа... От... Я за Нюру... А тут немчура проклятая мимо ишли как раз, а она и давай кричать на мине, мол она партизанка. А ентим, иродам чё, схватили мине, мученияв я натерпелыся... Она показала батюшке свои переломанные пальцы. Да... И надругалися они надо мной... А ночью то я сбёгла. Кой как отлежалыся у лесочке. А на другую ночь пробралась у избу, Нюру схватила и бежать... Набрели на хутор, попросилися к бабаньке одной. Так у ней и жить осталися... Только молочко у мине пропало, а Нюра то совсем квёлыя стала, померла кровиночка моя... Даа... Она опять вытерла слёзы... Эт потом я с Тимошей познакомилася, уж апосля... Тогда и венчалися, как положено... Только деток то мине уж Господь не дал, изуродовали они мине усю, изверги енти... Не былО деток то... А Серёжку то мы уж потом усыновили. Тожа родителя у него погибли... Только он теперя мине родней рОдных... Да...
От и скажи мине теперя, батюшкя, чё мине делать... Ненавижу я свекровку мою и усё. От стоить ейное лицо как учерась усё былО, и на том свете небось узнаю её глазищи колдунячьи. Я раньше, как о ней думала, охота мине ей было плюнуть у морду, а теперя от, думаю, можа ет не она, а бесы у ней бушавали, можа она сама-то и ничё была ба,а?... Хоть и знаю, что нету уж её у живых давным-давно, а усё не пересилю себе... Не... Не могу я никак простить её... И усё...
Такой от грех, батюшкя, у мине...
Она закрыла лицо руками и заплакала с подвыванием, как ребёнок... Мелко подрагивали в такт рыданиям её хрупкие плечи. А вместе с ней плакал не стесняясь слёз и молодой священник...
Потом встал перекрестил её голову и тихо начал читать разрешительную молитву, закончив её словами : « Властию Его мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во Имя Отца и Сына, и Святаго Духа. Аминь»...
Старушка причастилась и даже как-то просветлела ликом после этого. Вечером, попрощавшись со всеми, она легла спать, да и не проснулась... Так и нашли её утром, лежащей с умиротворённой улыбкой на застывшем лице...
Там, за гранью жизненного пути, её ждал Тимоша, мамка и все те, кого она горячо любила и всю свою жизнь молилась о них...