⇦ предыдущая часть
7. От Благовещенска до Покровской
Пароходство в этой части Амура не может быть регулярным; часто оно и совсем прекращается, благодаря перекатам, на которых глубина не превосходит двух футов. Особенно затрудняет плавание – крайняя изменчивость уровня Амура: при отсутствии гор со снежными вершинами и питающих рек, при каждом большом дожде уровень повышается на сажень-два, потом в одну ночь вода скатывается и опять то же, что и было. При полном отсутствии надзора за фарватером, при массе островов, мелей и камней плавание становится здесь уже крайне рискованным. Пароходы ходят, имея осадку не более 4 футов.
Наш пароход – почти такой же, как уссурийский. Разница только в том, что есть электрический звонок, который, впрочем, не действует, и в каютах по зеркалу. Счастье нас преследует: кают всех 6, а пассажиров первого класса 5, так что опять нам каждому досталось по каюте. Это очень важно, и я охотно помирился с остальными неудобствами плавания.
Верстах в 40 за Благовещенском берега Амура становятся очень живописными, по моему мнению, далеко красивее даже Хингана. Однообразия, подобного Хингану, нет и следа; горы то совершенно отвесны и страшно высоки, то образуют высокие конические сопки, то являются как бы пронизанными острыми, как иглы скалами. Сами скалы то желты, то тёмно-гранитного цвета, то ярко-красны. Всё это в сочетании с хвойным и лиственным лесом даёт картины, от которых не хотел бы оторвать глаз своих.
Удивительно то, что здесь огромные лесные гиганты умудрялись покрывать даже отвесные склоны гор. Очень часто на вершине острых скал, стоят одинокие сосны, как горные серны. Смотришь и не веришь, как на таких местах могут вырасти такие огромные деревья!
В одном месте из вертикальной скалы вытекает в Амур, как мне говорили, горное масло. Я видел лично, что из многих отверстий сочится чёрная жидкость, окрашивая стену горы в характерный, маслянистый цвет.
В другом месте видели горящую гору. Часов в 11 ночи наш пароход остановился на ночёвку. В кают-компанию входит капитан и говорит: ″Господа, мы стоим у горящей горы. Если угодно, выходите посмотреть″. Понятно, мы сейчас же отправились наверх и видим действительно интересное явление: скат горы затянут беловатым дымком; то здесь, то там сквозь него пробивают огненные языки и какие-то огоньки скатываются вниз, разбиваясь на мелкие части. Оказалось, что это уже много лет горят угольные слои, выходящие здесь наружу.
Дня через три добрались до деревни Черняевой, сравнительно благополучна, но отсюда до Албазина, то есть на протяжении слишком 200 вёрст, трудности плавания превосходят всякое описание. Острова, мели, косы – буквально на каждом шагу. Перекаты в среднем приходятся по одному на десять вёрст; но иногда их бывает на трёх верстах по два. Поэтому летом почти каждый год пароходство выше Благовещенска совсем прекращается, так как и доставка грузов, и пассажиров. Пароходы, севшие на мель, свозят груз на берег, укрывают их брезентами и, облегчив себя, насколько возможно, стараются сняться и идти назад, чтобы работать в низовьях Амура до Благовещенска. Грузы же, под присмотром сторожей, часто лежат и месяц и два. Если же посадят и баржи, что крайне легко, то укрепляют их якорями и бросают до подъёма воды.
За деревней Черняевой сейчас же идёт первый перекат. Мы видим, на нём уже сидят два парохода. Капитан решается идти. Начинаются приготовления: народ перегнали на нос (так как корма сидит глубже), появились шесты. Отмели нас сдавливают уже с обеих сторон. Вестовой заунывно кричит: «пять, четыре с половиной, четыре». Мы ясно слышим, как пароход скребёт по земле дном. Кругом поднимается грязь… Руль уже не действует. Команда капитана раздаётся непрерывно. Наши нервы напряжены. Ещё минута, и мы торжественно садимся на мель. Даётся полный задний ход, отталкивают шестами и, так как нам ещё помогает течение, то кое-как сползаем.
Спускается шлюпка, делаются промеры, находят фарватер с глубиной фута в четыре с половиной, и мы едва, едва проходим, сопровождаемые завистливым взглядом прочно усевшихся пароходов. Вообще мы пустились в авантюры. Командир говорит, что это ещё цветики. И действительно: таким образом, пока добрались до Покровской, мы прошли двадцать перекатов и шесть раз сидели на мелях, с которых едва-едва сходили. Нечего и говорить, что все ночи стояли, - куда уж тут идти!
Нужна необыкновенная осторожность, глубокое знание реки, отважность, даже отчаянность, чтобы решиться вести пароход по таким ужасным местам. Иногда виден на реке только один песок; кажется, даже лодке негде пройти! Но капитан нам попался очень опытный: он по цвету воды, по каким-то едва заметным струйкам определял фарватер, и мы, на удивление остальным, проходили. Счастье ещё то, что с нами ехала его больная жена, которая отправлялась в Россию, и он старался преодолеть все препятствия, невозможное сделать возможным.
Понятно, грузовые пароходы да ещё с баржами уже не ходят. Пароходство прекращено; наш пароход шёл последним.
Не удивительно, что мы волновались, огорчались, приходили в восторг и вообще все эти дни жили нервами: перспектива сидеть на мели, в необитаемом месте, десятки дней нам не улыбалась.
Крайне оригинальное плавание! На всём пути мы видели несколько сидящих пароходов, некоторые почти на боку, другие с пробитыми боками и с водой в трюме.
Нам больше пассажиров уже нельзя было брать, - пароход был битком набит; поэтому мы всем отказывали, и пассажирам сидевших пароходов предоставлялось выселяться на берег, ловить рыбу и тем питаться.
Начальник местного округа, ехавший с нами, рассказывал про жизнь населения верхнего Амура. Она оказалась такой же печальной, как и жизнь нижнего: нет ни хлебопашества, ни рыболовства. Здесь рыбы мало. Скотоводство слабо, выгонов почти нет. Сёла расположены по Амуру, а дальше вглубь идёт дикая тайга, совершенно непроходимая: человек с большим трудом может пробраться через эти трущобы. Тайга представляет из себя вполне безмолвный лес. Она печальна, угрюма и наводит страх даже на привычного бродягу, который часто испытывает безотчётный ужас, будучи принужден углубляться во внутрь её тёмных дебрей.
В тайге нет живых существ, не заходит туда зверь, не залетает птица, и только несметные тучи комаров, способны заесть всё живое, там появившееся, господствуют в этих ужасных местах.
Такая-то тайга и начинается на расстоянии двух сажень от Амура, и те виды, которыми мы любуемся, сидя в кресле на верхней палубе парохода, красивы только со стороны; но всё очарование пропадает вблизи: везде болота и тайга, тайга и болота. Где же здесь селиться нашему русскому мужику? Амур ещё не для него. Его жизнь здесь обратится в мучение.
Местное население едва-едва, как говорят, сводит концы с концами; о достатке, и тем более богатстве, - нечего и думать.
Здесь всё-таки на нашем берегу ещё встречаются кое-где сёла. Те, вблизи которых прииски, даже как будто и не дурны. Впрочем, таких сёл было только два-три.
Проехали мы бывший город Албазин (теперь село), известный своей защитой против китайцев. Видны ещё крепостные земляные валы. Городок, - жалкий, с наши небольшие станицы, с двумя маленькими церквами.
В 30 верстах от Албазина находится у китайцев известная «Желтуха» - знаменитые золотые прииски; но туда русские, даже начальствующие лица, совсем не допускаются.
Китайский же берег весь совершенно безжизненен. Многие сотни вёрст мы не встречали даже ни одной фанзы (избы). Только в одном или двух местах мне показывали на берегу какой-то шалашик и возле него несколько китайцев: это их кордон. Говорят, у них на шесть человек одно ружьё, да и то кремневое. Их здесь посадили и забыли. Живите, как знаете, и делайте, что хотите. Хороши защитники Небесной империи!
По Амуру как будто движение теперь больше, хоть плоты идут, - всё-таки легче на душе.
Таким-то образом, переходя от отчаяния к надежде, с чрезвычайными трудностями и препятствиями, мы кое-как на восьмой уже день добрались до села Покровского, крайнего пункта Амура.
Покровское – село большое, с амурской, понятно, точки зрения; в нём дворов приблизительно 150.
Подходя к селу, мы видим на берегу человек 20 сидят в палатках, образованных из простыней, натянутых на кол. Это несчастные пассажиры. Они ждут идущего вверх парохода, который мог бы их взять, и сидят уже две недели. Пароходство вверх было прекращено, так как на перекатах только два фута воды. Пассажиры прямо погибали, - негде преклонить голову, нельзя ничего достать: за день едва-едва найдёшь, да и то Христа ради, ради детей только, кусок хлеба и бутылку молока. Здесь были и чиновники, и офицеры с жёнами и детьми. Такими-то приключениями обставлено здесь плавание. Рассчитывать, как и в море, ни на что нельзя: все расчёты идут прахом.
Командир наш сжалился и взял их с собой. К счастью, получено было известие, что в верховьях воды прибыло двадцать дюймов. Опять пошли на риск, и 9 июля покинули Покровское.
Газета «Донская речь» № 307 от 3 декабря 1896 года.
⇦ предыдущая часть | продолжение ⇨
Навигатор ← Необъятная Россия