Всем утра доброго, дня отменного, вечера уютного, ночи покойной, ave, salute или как вам угодно!
Не знаю - какие мысли посещают Вас, дорогой читатель, при взгляде на эту картину Альфреда Веруш-Ковальского, мне же в голову пришли знаменитые строки Апухтина:
Пара гнедых, запряженных с зарею,
Тощих, голодных и грустных на вид,
Вечно бредете вы мелкой рысцою,
Вечно куда-то ваш кучер спешит.
Были когда-то и вы рысаками
И кучеров вы имели лихих,
Ваша хозяйка состарелась с вами,
Пара гнедых! Ваша хозяйка в старинные годы
Много имела хозяев сама,
Опытных в дом привлекала из моды,
Более нежных сводила с ума
Да, и я, представьте, тем ещё был рысаком, когда-то похищал почти таким же способом младых наяд, и вёз их куда-то, и жизнь казалась одним бесконечным праздником, в котором для меня было очень много места... "Я тоже не ангел, я тоже частенько у двери красавицы шпорами тенькал..." Впрочем, оставим это, к чорту меланхолию, просто насладимся мастерством кисти художника, настроением картины и - обратите внимание - как выписан жеребец... в движении... словно стоп-кадр на фотографии.
А, между тем, мы сегодня завершаем второй сезон нашего цикла, и - если я ещё не разучился пользоваться таблицами Брадиса - это публикация 27-я по счёту. То есть такими темпами наш цикл имеет все шансы продлиться ещё примерно 28 лет. Перспектива заманчивая, сулящая завидное долголетие не только каналу, но и его автору, а заодно и вам, дорогие читатели, ежели пожелаете разделить со мною дар бессмертия. Любопытно - какие ещё исторические метаморфозы нам суждено за это время понаблюдать? А покамест эти чудные 28 лет ещё впереди, предлагаю пошуршать старыми матрикулами и письмами и проникнуться обаянием Былого, в чём нам непременно помогут следующие персонажи и события, с ними связанные:
- Несказочный принц с грустной судьбою
- Константин Павлович: "Чего же им нужно?.."
- Пасынок Истории в тени таланта друга. Некоторыя субъективныя размышленiя о современной литературе.
- "... могут ли русские журналы печатать статьи по русской истории?"
- Взгляд на русскую словесность прямо из Баден-Бадена
- Больной Салтыков и жадный Толстой
- "... Нам речь нужна и речь живая..."
Колоритнейший деятель (да и человек... даром, что родился в марте, как по мне - так совершеннейший Лев) начала столетия московский градоначальник Фёдор Васильевич Ростопчин пишет нынче 20 декабря 1812 года из разорённой Первопрестольной Государю послание совершенно в собственной оригинальной стилистике - ярко, несколько даже вычурно и чертовски любопытно.
- Государь! Прекраснейший год Вашего царствования, который покроет Россию бессмертной славой, заканчивается для Вашего Императорского Величества невозвратимой утратой. В лице принца Георга Вы теряете друга, верного подданного и преданного слугу. Так как он удостаивал меня своим доверием, то я неоднократно был свидетелем его преданности России и горячей привязанности к Вашему Величеству. Его всегдашняя мольба не была услышана, и он покинул этот мир в то время, когда Вы становитесь избавителем Европы. Да хранит Господь великую княгиню; ее горе равносильно тому счастью, каким она пользовалась. Получив известие о прибытии герцога-отца в Тверь, я предполагаю отправиться туда на сутки, чтобы отдать последний долг бренным останкам принца, которому я был предан как по общности чувств, так и из признательности за милостивое его внимание к моему сыну, дальнейшую судьбу которого я вверяю в Ваши руки.
Я отправляю этого курьера, чтобы доставить Вашему Императорскому Величеству донесение графа Толстого; он извещает меня, что беспорядки, обнаруженные в двух полках его милиции, прекращены и виновные обнаружены. По моему мнению, следовало бы проследить возникновение этих неожиданных беспорядков до самого их источника. Ваши враги приведены в замешательство известием об истреблении войск Наполеона, но этот изверг еще жив, и злоба его приверженцев не угасла, но тлеет под пеплом.
Сожжение трупов павших лошадей на Бородинском поле приходит к концу. В скором времени я сам объеду его, чтобы удостовериться собственными глазами, в точности ли исполнены мои приказания относительно больных, об уничтожении трупов и сдаче оружия за деньги. Честь имею препроводить Вашему Императорскому Величеству три проекта памятника, который должен будет свидетельствовать перед грядущими веками о безумии Наполеона и о Вашей мудрости. Для пирамиды, в том виде, как она проектирована, потребуется 800 пушек, но ежели употребить на нее еще большее число орудий, то она будет гораздо красивее, выиграв в высоте.
Глубоко преданный граф Федор Ростопчин
Помимо интереснейших деталей о зачистке Бородинского поля (можно лишь догадываться о количестве трупов лошадей и людей на нём... вернее - нельзя, воображения не хватит! Не забываем к тому же - на дворе зима, и началась она в тот год необычайно рано), упоминается в письме и смерть 28-летнего принца Петра Фридриха Георга Ольденбургского, женатого, между прочим, на Великой Княжне Екатерине Павловне. Этим и объясняется чрезвычайная расторопность и предупредительность графа касательно усопшего. Будучи генерал-губернатором сразу нескольких губерний, а впридачу ещё и Директором Путей Сообщения Империи, принц был натурой крайне деятельной и воспринимал свои многочисленные должности вовсе не как синекуру (хотя мог бы запросто... чего уж). В кампанию 1812 года он организовывал ополчение, лазареты, распределял пленных по городам и занимался продовольственным снабжением. Скончался этот вовсе не сказочный принц, можно сказать, на рабочем посту: осматривая в декабре очередной госпиталь, простудился и вскоре умер от последствий "нервной горячки", т.е тифа.
Вдова его, оставшись с двумя детьми, в прискорбном своём положении томилась недолго: будучи любимой сестрою Государя, она не могла не быть оставлена его заботами, и уже в 1814-м Екатерина Павловна знакомится с принцем Вюртенбергским. Возникшей меж ними взаимной симпатии, однако, мешало одно незначительное обстоятельство: он был женат. Брак этот был расторжен в том же году, однако оба Двора - и петербургский, и баварский - требовали ещё и аннулирование этого союза Папой Римским, что случилось лишь в 1816-м. В том же году Вильгельм стал королём Вюртемберга, а Екатерина Павловна - королевой. И, кстати, они приходились друг другу двоюродными братом и сестрой...
Перенесёмся на 13 лет и почитаем выдержку из письма от 20 декабря 1825 года Великого Князя Константина Павловича к только что взошедшему на Престол Николаю Павловичу. Как помним, "декабрьская нелепа" случилась неделею раньше.
Великий боже, что за события! Эта сволочь была недовольна, что имеет государем ангела, и составила заговор против него! Чего же им нужно? Это чудовищно, ужасно, покрывает всех, хотя бы и совершенно невинных, даже не помышлявших того, что произошло!..
Генерал Дибич сообщил мне все бумаги, и из них одна, которую я получил третьего дня, ужаснее всех других: это та, в которой о том, как Волконский призывал приступить к смене правления. И этот заговор длится уже 10 лет! как это случилось, что его не обнаружили тотчас или уже давно?
Экое, право, лукавство! Какая неожиданность! Заговор, о котором не был осведомлён, кажется, лишь слепой и глухой, вызывает у Константина Павловича странный вопрос: как же это случилось, что его не обнаружили тотчас или уже давно? Наивно полагать, что это варшавское отдаление Великого Князя сказалось на его политической невинности. Этакая близорукая девственность. Сперва надобно было запутать дело с престолонаследием, после едва не месяц гонять туда-сюда по двум столицам нарочных фельдъегерей, создав тем самым удобный момент для заговорщиков, а после изумляться - как же так? Понятно, что возмущение Константина - абсолютно показное, более для свежекоронованного младшего брата. Не мог же он, в самом деле, равнодушно зевнуть: ну а чего ты, мол, хотел? К тому и шло. Все упреждали... Да и упрекнуть покойного Александра Павловича в необъяснимо-неоправданной секретности наследственных делопроизводств - это уж и вовсе совершеннейшее jamais. Из царственной избы сор не выносят.
К, пожалуй, лучшему своему и ближайшему другу, соученику по Нежинской гимназии Александру Данилевскому адресуется обитающий в столице Николай Гоголь-Яновский 20 декабря 1832 года. Письмо это интересно прежде всего тем, что здесь Гоголь нисколько не рисуется (друг же!), ничего не просит, и набрасывает несколько любопытных петербургских этюдов, что называется, "на скорую руку", но нимало от того не теряющих в прелести. Ну и - разумеется, потрясающее гоголевское чувство юмора...
- Наконец я получил-таки от тебя письмо. Я уже думал, что ты дал тягу в Одессу или в иное место. Очень понимаю и чувствую состояние души твоей, хотя самому, благодаря судьбу, не удалось испытать. Я потому говорю: благодаря, что это пламя меня бы превратило в прах в одно мгновенье. Я бы не нашел себе в прошедшем наслажденья, я силился бы превратить это в настоящее и был бы сам жертвою этого усилия и потому-то к спасенью моему у меня есть твердая воля, два раза отводившая меня от желания заглянуть в пропасть. Ты счастливец, тебе удел вкусить первое благо в свете — любовь. А я... но мы, кажется, своротили на байронизм. Да зачем ты нападаешь на Пушкина, что он прикидывался? Мне кажется, что Байрон скорее. Он слишком жарок, слишком много говорит о любви и почти всегда с исступлением. Это что-то подозрительно. Сильная продолжительная любовь проста, как голубица, то есть выражается просто, без всяких определительных и живописных прилагательных, она не выражает, но видно, что хочет что-то выразить, чего, однако ж, нельзя выразить и этим говорит сильнее всех пламенных красноречивых тирад. А в доказательство моей справедливости прочти те самые строки, которые ты велишь мне целовать. Жаль, что ты не едешь в Петербург, но если ты находишь выгоду в Одессе, то, нечего делать, не забывай только писать. Жаль, нам дома так мало удалось пожить вместе. Мне всё кажется, что я тебя почти что не видел... Здесь и драгун. Такой молодец с себя! с страшными бакенбардами и очками, но необыкновенный флегма. Братец, чтобы показать ему всё любопытное в городе, повел его на другой день в бордель; только он во всё время, когда тот потел за ширмами, прехладнокровно читал книгу и вышел не прикоснувшись ни к чему, не сделав даже значительной мины брату, как будто из кондитерской. — Получивши от тебя письмо, я получил такую о тебе живую идею, что когда встретил близ Синего мосту шедшего подпрапорщика, то подумал про себя: Нужно зайти к нему. Его верно не пустили за невзноску денег в казну... и поворотил к школе и уже спросил солдата на часах, был ли сегодня великий князь и не ожидают ли его, да после опомнился и пошел домой. Прощай! Где бы ни был ты, желаю, чтоб тебя посетил необыкновенный труд и прилежание такое, с каким ты готовился к школе, живя у Иохима. Это лекарство от всего, а, чтобы положить этому хорошее начало, пиши, как можно чаще, письма ко мне. Это средство очень действительно.
Другу не наврёшь, он тебя знает, как собственную перчатку. Может быть, поэтому столь интересною кажется гоголевская фраза полунамёком (т.е. для своего) о некотором "пламени" и о собственной "воле", "отвадившей от желания заглянуть в пропасть"... Любви, как понимается... Всё же коснулось, ох, коснулось молодого Гоголя чувство, как ни приписывай ему пресловутую андрогинность позднейшие любопытные исследователи. Дважды коснулось! Данилевский, вероятно, был в курсе... Крайне живописно выглядит и этюд Гоголя о "драгуне", читавший в борделе книгу, пока брат его занимался за ширмою тем, чем, собственно, в борделе обыкновенно и занимаются... Сей невозмутимый молодец - родной брат ещё одного соученика Гоголя по Нежину - Николая Яковлевича Прокоповича, Василий. Если о последнем известно, к сожалению, крайне мало, то о Николае Яковлевиче - благодаря именно Гоголю - достаточно. Всю жизнь благоговея перед гением друга, Прокопович, и сам наделённый некоторым талантом, хода ему не дал (к большому неудовольствию Николая Васильевича, видевшему в Николае Яковлевиче нечто большее), и частенько вынужден был заниматься именно делами - финансовыми и издательскими) Гоголя - в ущерб и собственному дару, да и карьере. Мы же сегодня, пожалуй, вспомним один лишь абзац Добролюбова о Прокоповиче... довольно обидный...
- "... Что касается до Прокоповича, то ему нельзя, конечно, отказать в некотором таланте. Может быть, что талант его и развился бы при более благоприятных обстоятельствах; может быть, он произвел бы что-нибудь действительно замечательное. Но мало ли что может быть, и мало ли можно найти на свете людей, которые могли бы сделать что-нибудь хорошее, если бы обстоятельства более благоприятствовали их развитию и деятельности. Не говоря о том, что могло бы быть, а обращаясь к тому, что есть, можем заметить, что дарование Прокоповича осталось чисто внешним. Он способен придумать складный рассказец, передать его плавными стихами, вставить кое-где недурные описания; но более мы ничего не находим в нем..."
Бррр... Очень надеюсь, что, когда придёт время, никто о вашем авторе не скажет подобного... мол, "способен был придумать складный рассказец". Лучше - ничего. Совсем - то есть! Я и сам-то пописывал когда-то лишь то, что хотел бы прочитать, написанное другими. Но не находил. Оттого что современная проза ни коим образом не удовлетворяет моим представлениям о прозе настоящей. Издержки классического воспитания. Вынужден подпитываться исключительно классикой. Из относительно более-менее последнего Чудаков порадовал - "Ложится мгла на старые ступени". А вот Водолазкин "Авиатором" (уж как я за ним охотился) - разочаровал. О "властителе дум" и юбиляре Пелевине лучше умолчу - это вообще не для чтения, ежели, конечно, не закинулся нарочно для того припасёнными особыми грибами. Ну - "Кысь" Толстой - сразу классика, да, но сколько уж лет этой "Кыси"?.. Потому и нахожу отраду в одних только томах "ЖЗЛ". Ах, да - в уходящем году открыл для себя Самуила Лурье (не путать со Львом... но этот тоже - автор вполне дельный), жаль, что так поздно... Его "Литератор Писарев" и "Изломанный аршин" - несомненные шедевры - и писательского пера, и историко-философской мысли. Впрочем, приношу извинения, отвлёкся, мы тут о другом...
Николай Алексеевич Некрасов (помимо того, что он - постоянный герой, кажется, всех циклов "Русскаго Резонера") - борец. И борец стойкий. Давайте уже забудем привычно лягать его за оду Муравьёву-"Вешателю". Написана и прочитана она была публично лишь для цели единой - сохранить "Современник". Да - унижение. Да - навлёк таким поступком на свою голову молнии всех "демократов" и "либералов". Слушайте, вы сейчас-то оглянитесь - что творится?!.. В конце концов, Некрасов мог бы запросто жить лишь своим сочинительством, да коммерческими играми, в коих толк знал, и благодаря которым, собственно, содержал и тот же "Современник", да и "Отечественные записки". Однако же нет! Боролся! Вот письмо - в подтверждение сего - Некрасова историку С.М.Соловьёву от 20 декабря 1850 года - по поводу статьи последнего о невинном, казалось бы, вопросе - обзору событий русской истории от кончины царя Феодора Иоанновича до вступления на престол Дома Романовых.
- Милостивый государь Сергей Михайлович!
Вашу последнюю статью о междуцарствии остановил цензор; ныне мы
вносим ее в Главное управление цензуры, так как вопрос очень важен и касается не только судьбы этой статьи, но и вообще вопроса о том, могут ли русские журналы печатать статьи по русской истории или должны отказаться от этого важного материала. Мы имеем полное убеждение, что наш протест в этом случае принесет и на будущее время пользу при печатании сочинений по русской истории. Я надеюсь напечатать последнюю статью о междуцарствии в 2-м №,1 а об царствовании Михаила Федоровича начать с 3-го.
Имею честь быть Ваш покорнейший слуга Н. Некрасов
Каково? Прямо хоть на сегодняшний день некрасовскую фразу проецируй: может ли отечественная пресса печатать статьи по истории (в том числе и современной) или лишь те, что придерживаются "единой линии"? Вроде того, как сейчас происходит ревизия в стиле "единомыслия" учебников по русской истории. Типа - "Иван Грозный - хороший". Памятник вон ему сделали недавно. Открывали с помпою. Что-то подобное уже, кажется, было... лет 80 назад... Прошу заметить, письмо это Некрасова датировано 1850 годом - т.е. при Николае Павловиче, что само по себе - уже Поступок. А статья Соловьёва таки была напечатана. В нумере 9 "Современника" за 1851 год. Что демонстрирует наглядно: борьба за неё была не из самых лёгких.
Не очень-то люблю проводить столь явные аллюзионные прямые, но всё же... Каково это - слыть русским писателем (с позднейшей добавкой "великий") , сидючи за границею, при этом откровенно не понимать и не принимать процессов, в Отечестве происходящих, да ещё и иронизировать по этому поводу? Да-да, я о "барине русской литературе" Тургеневе, 20 декабря 1865 года пишущем из Баден-Бадена (откуда же ещё писать истинному русскому литератору?) литературному критику П.В.Анненкову следующее (отрывок... много там - о деньгах, кои писателю все - конечно же - должны):
- "... Доставленные Вами сведения о тоске по "тоне" прелестны: штука действительно нелегкая. Хороша тоже распря сотрудников "Русского слова" с редактором, которого я, помнится, видел только раз, но который произвел на меня впечатление сугубого... В качестве старого литературщика мне, однако, жалко видеть весь этот фейерверк вонючей грязи; мне чудится, как будто каждому из нас попала на лицо капля и запятнала нас. И вообще какое зрелище: Краевский - мученик, Некрасов - реформатор, Потехин - гений! Что вы, о поздние потомки, помыслите о наших делах?!!.."
Упоминаемый Тургеневым "тон" касается нового цензурного устава, введённого в апреле того же года, по поводу которого Иван Сергеевич иронизировал: "Решают образовать журнальный, полемический и политический тон, который не походил бы на революционный и памфлетный, каким пишется вся текущая литература у нас, а где этакого тона найти. Нет его, да и только". Но более всего "прелестно" мнение именитого "гражданина мира" по поводу редакторов издаваемых на родине журналов. Экий сарказм по поводу тех, кто реально что-то делает для русской литературы и на себе каждодневно познаёт - что такое цензура и противостояние ей в попытках донести до читателя мысль. И кто же у него там - испускает "фейерверки вонючей грязи"? Нумером первым идёт издатель закрытого уже к тому времени "Русского слова" Григорий Евлампиевич Благосветлов, открывший русскому миру Писарева и всячески его поддерживавший во время заключения того в Петропавловской крепости. Тургенев даже не находит для Благосветлова подходящего эпитета, назвав его "сугубым ..." Что же такое именно это самое "..." - остаётся лишь догадываться, но - по всей вероятности - едва ли что-то лестное. Нумер два - ветеран журнального дела Андрей Александрович Краевский, сотрудничавший ещё с Пушкиным в "Современнике", добившийся огромного успеха с "Отечественными записками", а с 1863 года издававший общественно-политическую газету "Голос" с 20-тысячным тиражом. Тоже - не потрафил баден-баденскому баричу. Нумер третий - Некрасов, на которого Тургенев смертельно обиделся до самого смертного одра первого. "Реформатор" - презрительно именует его Иван Сергеевич, давно уже отстранившийся от общественной жизни русской словесности. Ладно, оставим уж последнего в этом списке - Алексея Антиповича Потехина, романиста и драматурга той эпохи и впрямь мелковатого, а тогда, кстати, весьма популярного. Но для играющего непонятно зачем (и для кого) в the disappointed Тургенева главное, кажется, просто брызнуть ядом... из Баден-Бадена.
Полное какой-то болезненности и разочарования (на этот раз - настоящего, не поддельного) письмо от 20 декабря 1883 года отправляет М.Е.Салтыков-Щедрин Льву Толстому. Он очень болен, редактируемые им "Отечественные записки" дышат на ладан из-за цензурных притеснений, один их том за 1874 год и вовсе был уничтожен, а ещё через полгода журнал будет закрыт. Это так... в пику "предыдущему оратору" из Баден-Бадена. Ну а пока...
Многоуважаемый граф Лев Николаевич.
Давно я собираюсь писать Вам, но, переходя из болезни в болезнь, находился в таком раздраженном состоянии, которое делало невозможною всякую переписку. Кроме коренных болезней, которые гложут меня десять лет сряду, я в последнее время сподобился нескольких новых фасонов, которых не ожидал. Недели три тому назад вдруг отнялись у меня ноги, и я три дня не мог ходить, хотя никакой боли не чувствовал. Оказалось, что это было нечто вроде цинги; не совсем цинга, a purpura, как определил Боткин. Прибавьте к этому, что у меня на руках журнал, и Вы получите приблизительное понятие о том, что я испытывал.
Из слов Михайловского я уразумел, что и в нынешнем году «Отечественные записки» не могут рассчитывать на Ваше сотрудничество Искренно жаль, потому что хоть «Отечественные записки» и не бог знает как талантливо ведутся, но все-таки это честный журнал. И притом, это хорошая кафедра для писателя, потому что журнал распространен значительно больше других. А я, признаюсь, даже надеялся, потому что, видевшись, с месяц тому назад, с А. М. Кузьминским, слышал от него, что у Вас есть совершенно конченная повесть. Простите за назойливость, быть может, неуместную, но если б Вам когда-нибудь вздумалось что-нибудь прислать в «Отечественные записки», то редакция была бы крайне Вам благодарна.
Мы начинаем будущий год новой комедией Островского, о которой, однако ж, ничего не могу сказать. Я долгое время колебался, оставаться ли редактором в будущем году, и только по особенным соображениям решился остаться. И болен и утомлен я до крайности, а, с другой стороны, деваться некуда. Не только мне, но и другим, для кого «Отечественные записки» представляют единственное убежище. Пускай уж сама судьба прикончит меня.
Еще передал мне Михайловский, что Вы были так любезны, предложили Ваше посредничество по приисканию для меня деревенского угла. Я буду, разумеется, очень Вам обязан, хотя не скрою, что это задача очень мудреная. Во-первых, я могу употребить на покупку имения не больше 20 — 25 тыс. р.; во-вторых, я, по болезни, ничем распоряжаться не в состоянии, а жена моя большая охотница путать; в-третьих, наконец, мне необходимо иметь хороший сад, дом и реку — что тоже по щучьему велению не является. Но если бы возможно было подыскать что-нибудь подходящее, что не требовало бы слишком больших расходов на содержание, то я был бы Вам бесконечно обязан. Идеал таков, чтобы за 20 — 25 тысяч было место для отдохновения, где бы, в случае надобности, и помереть было можно. Ужасно мне хочется, чтоб этот акт произошел на вольном воздухе. Капитал в 25 т. р. представляет ежегодный доход в 1500 р. Вот это-то и есть та самая сумма, которую я мог бы, хотя и с стеснением, но все-таки мог бы назначить на наем дачи. И в то же время это спасло бы меня от заграничных скитаний...
... Поздравляю Вас с предстоящим Новым годом. Затем, искренно жму Вашу руку и остаюсь преданный и искренно Вас уважающий
М. Салтыков.
Невесёлое поздравление, чего уж... Особенно, когда знаешь - чем дело с журналом закончится. Да и упоминаемая Салтыковым "Смерть Ивана Ильича" опубликована будет впервые в издании 1886 года "Сочинения гр. Л. Н. Толстого» отдельною книгой. Не дал, значит. Забыл, забыл граф, как подметил его цепкий на свежие таланты Некрасов. Бизнес, господа, ничего личного! Михаила же Евграфовича "судьба прикончила" пять с половиною лет спустя, он скончался от закупорки мозговых сосудов 63-летним. По-моему, заключить эту главку недурно бы парой цитат, как и многое у классика, смотрящихся так, словно их написал некоторый талантливый сегодняшний сатирик.
- Страшно, когда человек говорит и не знаешь, зачем он говорит, что говорит и кончит ли когда-нибудь. (Мораль с прицелом на современность: не включайте телевизор!)
- Крупными буквами печатались слова совершенно несущественные, а все существенное изображалось самым мелким шрифтом. (Мораль с прицелом на современность: когда подписываете договоры с банком или застройщиком... или даже государством - вооружитесь мелкоскопом и читайте ВСЁ)
Раз уж у нас сегодня получается какой-то совершенно "литературный" день, то и завершим его маленьким обозрением Антона Павловича Чехова, своеобразной квинтэссенцией его взгляда на отечественную литературу образца 1889 года в письме от 20 декабря издателю Суворину.
- " ... очерков, фельетонов, глупостей, водевилей, скучных историй, многое множество ошибок и несообразностей, пуды исписанной бумаги, академическая премия, житие Потемкина — и при всем том нет ни одной строчки, которая в моих глазах имела бы серьезное литературное значение. Была масса форсированной работы, но не было ни одной минуты серьезного труда. Когда я на днях прочел «Семейную трагедию» Бежецкого, то этот рассказ вызвал во мне что-то вроде чувства сострадания к автору; точно такое же чувство испытываю я, когда вижу свои книжки. В этом чувстве есть правда величиною с муху, но мнительность моя и зависть к чужим трудам раздувают ее до размеров слона. Мне страстно хочется спрятаться куда-нибудь лет на пять и занять себя кропотливым, серьезным трудом. Мне надо учиться, учить всё с самого начала, ибо я, как литератор, круглый невежда; мне надо писать добросовестно, с чувством, с толком, писать не по пяти листов в месяц, а один лист в пять месяцев. Надо уйти из дому, надо начать жить за 700— 900 р. в год, а не за 3—4 тысячи, как теперь, надо на многое наплевать, но хохлацкой лени во мне больше, чем смелости.
Продал «Лешего» Абрамовой — это зря. Значит, рассуждает моя вялая душа, на 3—4 месяца хватит денег. Вот моя хохлацкая логика. Ах, какие нынче поганые молодые люди стали!
Здоровье у всех домочадцев поправилось. Я тоже уже не кашляю. Ужасно хочется повидаться с Вами. Приеду, должно быть, в начале января.
Дни становятся больше. К весне повернуло, а зимы еще не было.
В январе мне стукнет 30 лет. Подлость. А настроение у меня такое, будто мне 22 года..."
Прибавить к мнению Антона Павловича мне решительно нечего (если не считать того, что с характеристикой его в самой первой фразе о состоянии современной литературы согласен полностью), а - стало быть - время закольцевать наш затянувшийся день каким-нибудь поэтическим произведением, 20-го же декабря и написанным. И тут вне конкуренции Максимилиан Волошин с невероятно хлёсткой и злой сатирой на "наш" век, написанной в 1893 году... Причём, думается, определение "наш" можно транслировать и на век ХХ, да и на текущее столетие.
В наш век обмана и разврата,
В наш век практических афер,
Когда все то, что было свято,
Толпой осмеяно теперь;
Когда ужасный яд сомненья
Нас окружил и затопил,
И благородные стремленья
Народной силы задушил,
Когда так низок и ничтожен
Толпы и века идеал,
Поступок всякий подло ложен,
Всех эгоизм обуял.
Нам в век такой не нужно песен,
Довольства, счастья и любви,
Наш круг теперь уж слишком тесен,
Мы чересчур уж стеснены.
Не нужно их. Нам нужно слово,
Чтобы звучало, как металл,
И чтобы звук его сурово
По сердцу с болью ударял!
Нам речь нужна и речь живая,
Чтоб наши силы разбудить,
Чтоб мы познали, понимая,
Что так нельзя, так подло жить!
Спасибо, что провели этот день вместе с вашим "Русскiмъ Резонеромъ", надеюсь, было хотя бы не скучно! И - да, разумеется: какие-либо ассоциации событий Былого и его персонажей с современностью прошу считать случайным совпадением, не более того... Вам только показалось!
С признательностью за прочтение, мира, душевного равновесия и здоровья нам всем, и, как говаривал один бывший юрисконсульт, «держитесь там», искренне Ваш – Русскiй РезонёрЪ
Предыдущие публикации цикла "И был вечер, и было утро", а также много ещё чего - в иллюстрированном гиде по публикациям на историческую тематику "РУССКIЙ ГЕРОДОТЪ" или в новом каталоге "РУССКiЙ РЕЗОНЕРЪ" LIVE
ЗДЕСЬ - "Русскiй РезонёрЪ" ЛУЧШЕЕ. Сокращённый гид по каналу
"Младший брат" "Русскаго Резонера" в ЖЖ - "РУССКiЙ ДИВАНЪ" нуждается в вашем внимании