– Темнишь что-то ты, Иван, – засомневался архиерей. – Ой, темнишь. Начало истории здесь.
Подумала, что выходные – самое время для легкого чтива. Поэтому в субботу или в воскресенье у меня на канале ИСТОРИЯ С ПРОДОЛЖЕНИЕМ.
Сомнения владыки были понятны: слухи про купца подбирались нехорошие, да все без подтверждения. К тому же раздражало архиерея своевольное поведение Иван Ивановича: тот к причастию не подходил, на исповеди давненько не был, правда откупался щедрою рукой: то на новый колокол деньжонок даст, то местному монастырю старинную икону подарит. Ссориться с богатым меценатом не хотелось, но и уступать так легко тоже.
– На исповеди давно не был, совсем дорогу в дом божий забыл, – сухо обронил архиерей, пристально глядя на Иван Иваныча. – Вот я на тебя епетимью-то наложу.
– Благослови, владыка, – тут же нашелся Иван Иваныч. Склонил скорбно головку, ссутулился, весь как бы уменьшился в размере, скособочился и, сложив руки, как подобает благонравному прихожанину, низко поклонился архиерею. – Приму, недостойный, любую кару.
А глаза так и сверкали лукаво из-под густых бровей: все ли оценили?
– Шут гороховый, – вздохнул архиерей, пряча улыбку. – Бог благословит! – осенил ладони купца крестным знамением, и подал ему свою руку – поцеловать.
– Гошпода, гошпода, – прошамкал лысоватый, со старомодным худосочным коком, скукоженный, но ещё бравый старичок в гусарском ментике. – Дело шевьезное, жатвонута, обвожно гофовя, чешть мундива. Потому я щитаю, что нужно штвого, по-фоенному, шоглашно уштафу… Шоглашно уштафу…Бей в бавабаны, твуби в твубы… Полки штойшь… Шашки наголо… Впевед…
Старичок бормотал все тише и наконец, уронив голову на нарядный ментик, задремал.
Отставной прапорщик Пров Михайлович Борщок пользовался в N-ске всеобщей любовью и уважением. Но любили его, как большое балованное дитя. Да, отдавали должное его героическому прошлому – немало войн кавалерийским наскоком провёл бравый гусар. А уж о его сватовстве судачил, правда, с беззлобной улыбкой, добродушно, весь город.
Дело было так.
Посватался Пров Михайлович, отставной прапорщик в летах, к 18-летней красавице-актрисе N-ского театра. Всю неделю азартно наблюдал N-ск за Пров Михайловичем, который ежедневно, как на службу, хромал на квартиру к актрисе. И ведь потом начинался сущий балаган: мотался туда-сюда суетливый мальчишка с хитрющим прищуром. Потом, шурша многослойными юбками, прибегала цыганка Аза, потом опять мальчишка… Периодически из открытых, по случаю лета, окон доносились странные крики. Грозный Прова Михалыча: «Как он смел? Подлец!» Или переливчатый говорок цыганки: «Всю правду, дорогой, тебе скажу. А позолоти-ка ручку. Вижу, ждет тебя дорога дальняя, казенный дом».
Закончилось все достаточно неожиданно. Не прошло и 15 минут после того, как Пров Михайлович зашел к актрисе в последний раз. И вдруг вылетел из дома как ошпаренный, утирая взмокшую лысину платком и грозя окнам кулаком.
«Нашли дурака! Ишь, малютка у нее».
И, оставив горожан в недоумении шептаться, отчалил в свое имение, где тихо-мирно, через месяц женился на достойной мещанке Фёкле Кузьминишне 32 лет от роду. И прожил с ней вполне счастливо долгие 17 лет.
Но тому уже как 5 лет супруга ушла в мир иной, и Пров Михайлович обветшал. Растеряв половину зубов, стал заговариваться, шепелявить и картавить. Быстро уставал и часто пребывал в своем, сумеречном мирке. Мог заснуть, как и сейчас, посреди разговора. Но в редкие часы просветления мог дать неплохой совет или прокомментировать ситуацию, как говорится, не в бровь, а в глаз.
Вот и сейчас:
– Ищи кому выгодно, – внезапно четко всхрапнул Пров Михайлович.
Продолжение следует…