В ту давнюю-давнюю осень почти каждое утро в начале восьмого до меня с улицы стал доноситься громкий тревожный, резкий голос. Слов не разобрать, но это было похоже на речь перед толпой. Будто комендатура объявляет людям беспощадные законы военного положения. Будто глашатай с лобного места объявляет народу указы и угрозы. Будто Кассандра кричит роковые свои прорицания. Голос был женский.
Я был тогда студентом университета. Мы с мамой только что получили новенькую квартирку на 3-й улице Строителей. Улица потом стала очень милой, но тогда была ещё неуютная. Настроение моё было мрачное. В 19 лет такое бывает. Ну, да, неразделённая любовь. Ну, да, тоска на окраине, вдали от Покровского бульвара. Ну, да, осень, тучи, морось. И этот голос по утрам. Я не сразу понял, откуда он раздавался, но потом разглядел.
С раннего утра на нашу улицу привозили бочку с молоком. Её ставили на тротуар перед булочной. Бочка вскоре стала местом встреч и знакомств. Собирались со своими бидонами далеко затемно, занимали очередь, и ждали бочку. Были свои обряды. Какие-то мужики брались отцепить бочку от грузовика, поставить в рабочее положение, сунуть кирпичи под колёса, а то у нас улица была покатая. За это им полагалось без очереди. Тётки тоже старались пособить молочнице. У неё для работы был табурет, вафельное полотенце, мерные кружки, сумка для денег, поднос.
Наконец, всё готово и начинается розлив. С полсотни человек вытянуты в очередь вдоль тротуара. И тут на другой стороне проезжей полосы нашей улица, появлялась она.
Глядя на неё, трудно было представить себе, что резкие грозные возгласы могут исходить от этой худой немолодой женщины с неприметным лицом и в неприметной одежде. Она стояла лицом к своим зрителям, а они, как и положено в честной советской очереди, строго держали строй.
Я никогда не мог разобрать слов этих речей до конца. Какие-то обрывки. Но то, что я слышал, напоминало фильмы про оккупацию: «Вчера, такого-то ноября… в пять часов утра … с Савёловского … четыреста баб … с детишками».
Свои слова о бедах, страхах и неволе она выкрикивала, будто сострадая всем нам, бесправным и бессловесным, но звучали они без всякой надежды и утешения. Ещё раз: без надежды и без утешения. Это был голос рока. Сказав речь, она клала очереди земной поклон, касаясь рукой бортового камня, на котором стояла.
Вот в один из таких дней я и услышал от неё это слово: «Привезли новый самобой…. Заходят по сорок человек…».
Самобой! С тех пор это слово не оставляет меня. Оно живо вызывает у меня перед глазами эту утреннюю Кассандру с 3-й улицы Строителей. В ней несомненно, было что-то, и с ней, несомненно, было что-то не так. И вся улица это понимала. Никто ей не мешал, никто с ней не ругался, никто её не гнал. Жалели её. Толковали-баели разное: то ли немцы её семью перестреляли, то ли она сама, может, приговоры такие выносила. Последнее верней: её речь была поставлена, а голос был сильный, строевой. Но, видно, горе-страдание освободило её от пут и опасений, и она будто вышла из себя, как выходит бабочка подёнка из кокона. И я тогда увидел и понял, что это её слово есть образ всей советской поры. Самобой.
Этим вот словом «самобой» я назвал свои очерки и заметки об этой невиданной и немыслимой советской жизни, да и саму ту жизнь .