Наш герой здесь родился. В эту мансарду родители принесли малыша из роддома. Будущий художник, куратор, режиссер, ученик Айдан Салаховой провел тут первый год жизни. Вернулся уже в эпоху юношеского максимализма, лет в девятнадцать, с тем, чтобы начать самостоятельную жизнь. Скоро уже пять лет, как он живет под самой крышей.
Когда-то это было просто единое бетонное пространство: стены, пол, конструктивные балки, дымовая вентиляция. Никите предстояло обжить не нарезанное на комнаты помещение, к тому же еще и с остатками каких-то боковых производственных отсеков. Не было даже плинтусов. Имелись разве что подоконники да из потолка торчали «лампочки Ильича».
«Некоторые люди, когда нервничают, бегут на кухню и начинают готовить. Я же в подобных случаях занимаюсь ремонтом, бесконечными перестановками. К тому же я ощутил необходимость реализации интерьерных амбиций», – объясняет амбициозный хозяин мансарды.
...Первым делом стала попытка зонирования единого пространства на жилую часть и мастерскую. Поставив раскладушку и мольберт, Никита потихоньку подступал к ремонту. И делал все собственными руками: подбирал цвет, красил стены, потолки, приводил в порядок старый паркет, разбирался с цветной плиткой на кухне, новым ламинатом для мастерской, строил место для спальни, душевой, предусматривал гардеробную, запасник крупноформатных студенческих холстов и детских своих работ, проектировал мебель, стеллажи, подбирал забавные вещицы для создания атмосферы (кстати, нет ни одной случайной).
Постепенно осуществлялась и давнишняя мечта о стеклоблоках – для этого в перегородке между кухней и холлом появился проем, а затем на его месте выложен стеклянный витраж.
Зону мастерской от кухни отделяет реечная перегородка. Мольберт представляет собой конструкцию, которую художник сам собрал из балетного станка. Только такая способна выдерживать его холсты.
Фоном всему «происходящему» в этом пространстве служит чеканный контраст, перекличка черного и белого. Палитру разбавляют металлический блеск, прерывистые пятна и внезапные блики красного, желтого, древесного. Над ярким верхним, при необходимости, светом преобладает нижняя, локальная подсветка. Из тьмы, давая стереоскопический эффект, точечно выхватываются предметы.
«К месту» пришелся и тот факт, что Никита с детства обожает блошиные рынки. «Маленьким я с родителями каждые выходные ездил в Измайлово, – вспоминает он. – Папа коллекционировал посуду марки Meissen».
Чуть позже в маршрутах Чернорицкого, когда родители-художники работали во Франции, появились парижский Пюс, Порт-де-Клиньянкур. На тех легендарных развалах нашлось многое из того, что сегодня составляет быт Никиты: мешок для муки начала XIX века, детали кранов для розлива пива из старого паба, шлем пожарного. Рыбацкие фонари приехали с генуэзского воскресного развала и гармонично вписались в московский интерьер, равно как и перешитые тканые хоругви из Венеции.
Некоторые из предметов перебрались в дом с выставок Чернорицкого, из кадров фильмов и клипов, над которыми он работал.
...В гостиной висит флаг Корсики, где Никита жил в детстве вместе с родителями (там они работали над росписью храма). И это не просто оригинальный жест: первым иностранным языком, который он изучал с помощью няни, стал французский, но с корсиканским диалектом.
Рядом с корсиканским раритетом – тиражный плакат Кукрыниксов, выполненный ими к юбилею революции, в простенке – пейзаж прадедушки, Николая Соколова.
А еще художник неравнодушен к графическому дизайну, ему нравится, как оформлены папки для фотобумаги, эстетика табличек вроде «Содержи рабочее место в чистоте и порядке». Все эти вещи тоже нашли свое место здесь.
Никита не уверен, что интерьер завершен, ибо каждые выходные в нем что-то меняется, перевешивается. И неизвестно, что произойдет через неделю. «Это место в большей степени я воспринимаю как студию – офис. Здесь происходит продакшн моих выставок и клипов, появляется огромное количество людей, со мной работающих, тут много чего пишется, придумывается. Одним словом, черно-белая студия. Как жизнь».
Текст: Евгения Гершкович