В октябре 1914 Гумилёв прислал Ахматовой первую фотографию с фронта размером 9×12: Николай Степанович в военной форме, во весь рост. На обороте чёрными чернилами его рукой было написано:
Анне Ахматовой.
Я не первый воин, не последний,
Долго будет родина больна...
Помяни ж за раннею обедней
Мила-друга, тихая жена!
А. Блок 8 октября 1914 г.
Но, быть может, подумают внуки,
Как орлята тоскуя в гнезде, —
Где теперь эти сильные руки,
Эти души горящия, где!
Н. Гумилёв
Курры и гуси!
«Курры и гуси» — эта кодовая фраза возникает в переписке Гумилёва с Ахматовой после текста или на полях. До войны, возвращаясь домой, Гумилёв по установленному семейному ритуалу кричал: «Гуси!» Если Анна Андреевна была в хорошем настроении, она отзывалась ему: «И лебеди!», или просто — «Мы!»
«И я, не сняв даже пальто, бежал к ней в тy тёмно-синюю комнату, и мы начинали бегать и гоняться друг за другом…» К сожалению, в ответ на приветствие «Курры!» или «Гуси!» со временем чаще стала следовать другая, как говорил Гумилёв, ненавистная ему фраза: «Николай, нам надо объясниться!» После чего начиналась неизбежная сцена ревности.
И вот этой непонятной непосвященному припиской «Курры и гуси!» Гумилёв хотел вернуть жену — и самого себя — к тем счастливым дням, когда на этот возглас он ещё слышал восторженное «Мы!»
Первые письма поэта Анне Андреевне с фронта — это письма любящего человека. Они полны искренней заботы и нежности. Традицией в семье поэтов было делиться друг с другом свеженаписанными текстами. Вот как отозвался Николай Степанович о недавно завершенной поэме Ахматовой «У самого моря»:
Дорогая моя Аничка, я уже в настоящей армии, но мы пока не сражаемся и когда начнем, неизвестно. Всё-то приходится ждать и ждать, теперь, однако, уже с винтовкой в руках и с отпущенной шашкой. И я начинаю чувствовать, что я подходящий муж для женщины, которая «собирала французские пули, как мы собирали грибы и чернику». Эта цитата заставляет меня напомнить тебе о твоём обещании быстро дописать твою поэму и прислать её мне. Право, я по ней скучаю. Я написал стишок, посылаю его тебе, хочешь продай, хочешь читай кому-нибудь. Я здесь утерял критические способности и не знаю, хорош он или плох.
А вот четверостишие из другого стихотворения, написанного Гумилёвым на фронте на рубеже 1914 и 1915:
А ночью в небе древнем и высоком
Я вижу записи судеб моих
И ведаю, что обо мне далёком
Звенит Ахматовой сиренный стих.
Николай Степанович был весьма воодушевлён военной службой, и она складывалась для него удачно. В ночь с 20 на 21 ноября 1914 в Польше поэта отправили в ночную пешую разведку от взвода вдвоём с товарищем. Именно за неё Гумилёв получил свой первый Георгиевский крест, а потом и звание унтер-офицера — «за отличия». Но в середине марта 1915 Николай Степанович тяжело заболел.
Мы наступали, выбивали немцев из деревень, ходили в разъезды, я тоже проделывал всё это, но как во сне, то дрожа в ознобе, то сгорая в жару. Наконец, после одной ночи, в течение которой я, не выходя из халупы, совершил по крайней мере двадцать обходов и пятнадцать побегов из плена, я решил смерить температуру. Градусник показал 38,7.
Гумилёва срочно отправили в Петроград «на излечение». Первый дни он провёл у себя дома, в Царском селе. Болезнь — воспаление почек — оказалась нешуточной, и в начале апреля поэта положили в «Лазарет деятелей искусства» в Петрограде. 12-го числа Ахматова приехала его навестить. По пути в лазарет она придумала стихотворение «Думали, нищие мы…»
Его любил Н.С. ... Я написала его в 1915 году, весной, когда Н.С. лежал в лазарете. Я шла к нему, и на Троицком мосту придумала его, и сразу же в лазарете прочитала его Н.С. Я не хотела его печатать, говорила — «отрывок», а Н.С. посоветовал именно так напечатать.
Думали: нищие мы, нету у нас ничего,
А как стали одно за другим терять,
Так, что сделался каждый день
Поминальным днем, —
Начали песни слагать
О великой щедрости Божьей
Да о нашем бывшем богатстве.
12 апреля 1915, Троицкий мост
В середине апреля Анна Андреевна переехала в город из Царского села, чтобы чаще навещать мужа. В то время Гумилёв уже начал поправляться, выходить на улицу, нарушая режим. К этому периоду относится известная — и единственная сохранившаяся — фотография поэта с женой и сыном:
Ахматова уехала из Петрограда в июне — как только проводила мужа на фронт. Стоит заметить, что к той же весне относится постоянное общение Ахматовой с двумя её увлечениями сердца — Владимиром Шилейко и Николаем Недоброво, который тогда же познакомил её с Борисом Анрепом — что стало началом нового многолетнего романа. Но всё это почти не затрагивало сложившихся между супругами отношений.
Летом того же года Николай Степанович получил второй Георгиевский крест — за тяжёлый бой с австрийцами. Почти сразу после него он написал жене:
Что же ты мне не прислала новых стихов? У меня, кроме Гомера, ни одной стихотворной книги, и твои новые стихи для меня была бы такая радость. Я целые дни повторяю «где она, где свет весёлый серых звезд её очей» и думаю при этом о тебе, честное слово. Сам я ничего не пишу — лето, война и негде, хаты маленькие и полны мух. <...> Целуй Львёнка, я о нем часто вспоминаю и очень люблю.
В том же году Анна Андреевна написала «Колыбельную» сыну:
Долетают редко вести
К нашему крыльцу.
Подарили белый крестик
Твоему отцу.
Было горе, будет горе,
Горю нет конца,
Да хранит святой Егорий
Твоего отца.
Это был период действительного сближения супругов-поэтов, главную роль в котором сыграла война. О том, что было дальше — в следующем выпуске.