Из печати впервые вышла книга воспоминаний Ариадны Эфрон — дочери Марины Цветаевой. Издание включает 24 рассказа, 7 из которых посвящены ее парижской жизни в 1930-е годы, а остальные повествуют о 16 годах в лагерях и ссылках. Проведя в тесном общении с Ариадной Эфрон последние 6 лет её жизни, Елена Коркина, исследователь творческого наследия Цветаевой, записала услышанные истории и подготовила собрание устных рассказов. К презентации книги публикуем один из них.
О русском Париже
Ремизов был такой маленький человечек, сутулый, кособокий, очень близорукий, в выпуклых очках, — такой гномик. Писал он на полудревнерусском языке, был знатоком истории России, древних текстов, шрифтов, письменных источников. А жена у него была большая дородная женщина — Серафима Павловна, она была ученая женщина, палеограф. У него в комнате везде стояли какие-то редкости, прямо кунсткамера была: какие-то коряги, корни, окаменелости, а через комнату были протянуты крест-накрест шпагаты, и висели на них разные удивительные вещи: какая-то ветка причудливая, какая-то ягода засушенная, и — что меня всегда поражало — скелет какой-нибудь рыбы.
И сидел он среди всего этого и писал свои причудливые книги. А вот с рассказов своей жены он написал прелестную трилогию: сначала, как водится, беспечальное детство, потом околореволюционная юность, потом революция и все остальное. Одна из книг называлась весьма пространно: «На блакитном поле — лев с огненной пастью». Это герб, блакитный — синий, а Серафима была родом откуда-то с Украины, по фамилии, кажется, Довгелло. И вот в этих книгах было подробнейшее описание тогдашнего быта. И уже тогда весь тот быт ушел, совсем, навсегда…
* * *
У Гончаровой была прямая связь между видеть (краски) и передать, никакого анализа в промежутке, прямо — как ток. Поэтому она ничего не умела объяснить.
* * *
К восемнадцатой годовщине советской власти Алеша Эйснер сочинил водевиль, который мы в театральной студии Союза возвращения и представляли. Я изображала в нем юную Эмиграцию, которой тоже стукнуло восемнадцать. Там были такие куплеты:
Соловей, соловей, пташечка,
Канареечка жалобно поет!
Милюков, Милюков Пашечка,
Берегись, тебя Гукасов заклюет!
Милюков и Гукасов были главными редакторами двух антагонистических эмигрантских газет — «Последних новостей» и «Возрождения». А потом припев звучал так:
Соловей, соловей, petit oiseau,
Канареечка, chante tristement!
На маминых литературных вечерах я обычно сидела у кассы, продавала входные билеты. Однажды на такой вечер пришел Бунин с женой. Он присел рядом со мной, разговорился, жена его прошла в зал, вечер уже начался, а он все время так и просидел со мной у входа. Мама потом очень обиделась. А он… просто выбрал жизнь, а не литературу.
Понимаешь, я была молода, жизнерадостна, оживленна, то есть с легкостью болтала на любые темы. А он очень любил женскую молодость. И это не было старческим сладострастием, да и стариком его нельзя было назвать, такой он был стройный, сухопарый, острый, с резкими жестами. Нет, это ему было необходимо как художнику. И Галина Кузнецова — это в большой мере та же история. А когда я собралась уезжать в Советский Союз, он мне говорил: «Дура! Что ты делаешь?! Тебя там сразу посадят, ушлют на лесоповал». И жалко ему было не меня как меня, а вот эту цветущую молодость, которая погибнет зря. А я, конечно, тогда не могла этого понять.