Продолжу приводить обширные выдержки из актуальнейшей работы Евгении Лёзиной «XX век: проработка прошлого. Практики переходного правосудия и политика памяти в бывших диктатурах. Германия, Россия, страны Центральной и Восточной Европы». Цитаты могут показаться большими по объему, но это лишь малая часть научной работы. По моему субъективному мнению, они самые важные и интересные. Шрифтом и кавычками выделю эти фрагменты.
Уникальность истории Германии XX века в том, что этой стране пришлось за короткий промежуток времени пережить переход от нацистской диктатуры к демократии в ФРГ, а затем объединить страну, избавившись от советского прошлого. Всеведущая Штази ГДР имеет ареол безжалостной, эффективной и загадочной организации. В массовой культуре - видеоиграх, кино и книгах слагают легенды об этой спецслужбе, тем самым романтизируя ее сотрудников. Подобная практика построения образа чекиста, как защитника отечества и борца против врагов, опасная практика. К сожалению, исторические данные показывают, что такое Штази на самом деле. «С помощью осведомителей органам госбезопасности удавалось проникать в различные сферы общественной и частной жизни, контролируя жизнь граждан на работе и дома, на отдыхе и во время путешествий. Агенты Штази внедрялись на предприятия, в школы и университеты, в церкви и общественные объединения. Сеть неофициальных сотрудников Штази отнюдь не включала в себя всех жителей Восточной Германии, как ощущали многие. Но их общее число на протяжении существования МГБ более чем вдвое превышало численность штатных сотрудников (hauptamtlicher Mitarbeiter, HM). Так, в октябре 1989 года в штате МГБ числилось 91 тыс. человек, всего в Штази в 1950–1989 годах трудилось 274 тыс. официальных сотрудников. Это означало, что на каждые 180 граждан Восточной Германии приходился один сотрудник Штази, что являлось одним из самых высоких показателей в странах Восточного блока. Суммарно за те же годы в Штази было зарегистрировано около 624 тыс. осведомителей (IM), а в последний год существования ГДР на госбезопасность продолжали тайно и неофициально работать 189 тыс. человек (около 2,5 % населения Восточной Германии в возрасте 18–60 лет; 10 тыс. осведомителей были моложе 18 лет). С их помощью Министерством госбезопасности были заведены досье на более чем 6 млн граждан. Это означало, что больше трети (37,5 %) населения ГДР, в которой на момент объединения проживало 16,4 млн человек, довелось попасть под наблюдение тайной полиции. Наиболее распространенными методами работы Штази были слежка, установка прослушивающих устройств, видеонаблюдение в квартирах и на рабочих местах, прослушка телефонных разговоров, перлюстрация почты и т. п. Если несогласные не могли рассчитывать на поддержку Запада или защиту церкви, спецслужбы не гнушались арестами и длительными сроками лишения свободы. Были нередки случаи похищения людей, преследования инакомыслящих вплоть до физического уничтожения. Со временем помимо открытых репрессий органы госбезопасности ГДР все чаще прибегали к тайным методам «нейтрализации» гражданских активистов и граждан, желавших покинуть страну».
Благодаря сохранившимся архивам Штази человечество может узнать, как спецслужбы борются с обществом. Провокации, прослушка, внедрение агентов в различные общественные организации с целью их дискредитации активно использовали сотрудники Штази. О пытках и говорить не стоит. Ниже будет приведен документ с описанием методов борьбы с несогласными с линией партии.
Распространения страха в обществе, когда люди боятся что-то обсуждать на работе, делиться своими переживаниями с друзьями и знакомыми, приводит к тому, что социальное недовольство накапливается, и может произойти социальный взрыв, то есть знаменитый русский бунт бессмысленный и беспощадный. Как показывает история крушения ГДР, социальное недовольство может выплеснуться на улицы в стране, где, казалось бы, общество приучено к покорности.
Поблагодарить Штази можно лишь за то, что она документировала свои преступления против общества и отдельных граждан. В момент социального перелома важно сохранить архивы подобных организаций, чтобы каждый гражданин мог узнать, составлено ли на него досье. «Согласно специальной директиве МГБ ГДР № 1/76 от 1 января 1976 года, наиболее эффективными формами деморализации являлись: – систематическая дискредитация общественной репутации, достоинства и престижа путем сочетания правдивой, поддающейся проверке и способной создать дурную репутацию информации с ложными, но правдоподобными, неопровержимыми дискредитирующими сведениями; – систематическая организация профессиональных и социальных провалов с целью подорвать уверенность людей в себе; – целенаправленное разрушение убеждений, связанных с определенными идеалами, примерами для подражания и т. п., порождение сомнений в персональной точке зрения; – порождение недоверия и взаимной подозрительности внутри групп, объединений и организаций; – создание или использование и укрепление соперничества внутри групп, объединений и организаций через целенаправленную эксплуатацию личных слабостей их отдельных членов; – содействие сосредоточению групп, объединений и организаций на своих внутренних проблемах с целью ограничения их враждебно-негативных действий; – пространственное и временное пресечение или ограничение взаимодействий членов групп, объединений или организаций посредством существующих правовых положений, например путем привязки к рабочим местам, назначений на работу в отдаленные места и т. п.
В ходе применения подобных мер активно задействовались осведомители. Среди эффективных средств и методов деморализации инструкцией выделялись: – введение или использование неофициальных сотрудников, снабженных легендами о том, что они являются доверенными лицами лидеров групп, курьерами центральной администрации, вышестоящими лицами, представителями официальных инстанций из района операций, другого рода связными и т. п.; – использование анонимных или под псевдонимами писем, телеграмм, телефонных звонков и т. п.; компрометирующих фотографий с реальных или инсценированных встреч; – целенаправленное распространение слухов о конкретных личностях из данной группы, объединения или организации; – целенаправленное разглашение тайны или симуляция разоблачения защитных мер МГБ; – вызов лиц в государственные ведомства или общественные организации с использованием правдоподобных или неправдоподобных обоснований. Активное применение подобных методов, которые, согласно директиве, должны были «использоваться, совершенствоваться и развиваться творчески и дифференцированно в зависимости от конкретных условий оперативного дела», способствовало формированию в обществе атмосферы всеобщей подозрительности, лжи, страха и недоверия. Осведомители спецслужб не были физически вездесущи, концентрируясь в своей деятельности главным образом на подавлении реального инакомыслия. Но они способствовали усилению осторожности граждан, опасавшихся выражать свои взгляды и критические настроения из‐за страха стать объектами доносов. Эта преобладающая атмосфера секретности способствовала еще и тому, что протестная активность в ГДР долгое время практически не могла развиваться публично и оставалась в андеграунде. Именно из‐за крайней репрессивности восточногерманского режима протест, накапливающийся в недрах несвободного общества, мог выйти на поверхность лишь в последние месяцы существования ГДР. Когда это наконец произошло, в ходе мирной революции 1989–1990 годов восточногерманское протестное движение стало выступать с требованиями ликвидации секретных служб и установления гражданского контроля над архивами Министерства государственной безопасности ГДР. Массовые требования упразднения Штази, сохранения и открытия архивов, разоблачения осведомителей и восстановления доверия в публичной сфере нашли отражение в основных лозунгах сотен тысяч протестующих граждан, выходивших на площади восточногерманских городов начиная с осени 1989 года: «Преступники из Штази, вон из политики», «Бодрствующий народ – лучшая госбезопасность», «Мы требуем немедленного лишения власти и роспуска Министерства госбезопасности», «Штази – в народное хозяйство», «Ни одной немецкой марки Штази», «Свободу моему досье» и др.
17 ноября решением Народной палаты ГДР официально прекратило свое существование Министерство государственной безопасности. Вместо него было создано Ведомство национальной безопасности (ВНБ; Amt für Nationale Sicherheit, AfNS) под руководством бывшего заместителя министра государственной безопасности ГДР Эриха Мильке (1957–1989) Вольфганга Шваница. Этой заменой премьер-министр Модров надеялся сохранить старые структуры и кадры, но общественное давление и требование ликвидировать спецслужбы продолжали усиливаться.
Когда вскоре после падения Берлинской стены стало ясно, что сотрудники госбезопасности спешно уничтожают архивные документы (над зданиями МГБ повсеместно висели облака дыма, а наполненные бумагами грузовики непрерывно двигались в направлении бумажных фабрик), по всей стране стали создаваться гражданские комитеты (Bürgerkommitteen), призванные обеспечить сохранность архивов. С начала декабря 1989 года тысячи жителей восточногерманских городов штурмовали окружные управления и районные отделения МГБ, пытаясь воспрепятствовать уничтожению архивов сотрудниками Штази. Первый «захват» подразделения МГБ произошел 4 декабря в Эрфурте, вечером того же дня активисты заняли ведомственные здания спецслужб в Лейпциге и Дрездене. Стихийно образованные гражданские комитеты и в других местах брали под свой контроль отделения госбезопасности, прокуратуры и полиции».
Но как поступить с архивами: уничтожить, чтобы похоронить прошлое и начать жить с нового листа или предать информацию гласности. В обществе ФРГ и ГДР этот вопрос подвергся широкой дискуссии. Был найден компромисс, который также можно взять на вооружение. «Что касается судьбы архивов госбезопасности, то новое правительство во главе с председателем Христианско-демократического союза ГДР Лотаром де Мезьером (который, как выяснилось позднее, сам был неофициальным сотрудником Штази) формально взяло на себя обязательства по их сохранению, разделив эти полномочия с гражданскими комитетами. Но вопрос о дальнейшей судьбе сохраненных документов оставался открытым. Мнения разделились: были сторонники идеи полного уничтожения досье госбезопасности и те, кто настаивал на их передаче гражданам, пострадавшим от режима СЕПГ. Сторонников ликвидации архивов Штази было немало и в Восточной, и в Западной Германии. Причем за уничтожение архивных данных выступали не только те, кто боялся разоблачения фактов собственного сотрудничества со спецслужбами или опасался предания гласности иной компрометирующей информации. Архивы, по мнению некоторых, были в принципе потенциально «взрывоопасны»: раскрытие информации о многочисленных доносах и предательствах в среде близких людей и единомышленников могло грозить массовым сведением счетов, самосудом, «охотой на ведьм». Существовали опасения, что огласка подобных сведений сможет существенно отравить, а не восстановить общественную жизнь. К тому же информация, содержавшаяся в архивах, собиралась нелегальным путем и могла содержать ложные, недостоверные и не заслуживающие доверия сведения. Сторонники данной позиции утверждали, что документам спецслужб, составленным на основании доносов осведомителей, в принципе нельзя доверять и тем более принимать на их основе какие-либо решения. В Западной Германии идея уничтожения архивов Штази находила поддержку на самом высоком уровне. Федеральный канцлер ФРГ Гельмут Коль (1982–1998) указывал на раздражающее воздействие досье и подчеркивал, что эти документы являлись «потенциальными источниками злых слухов». Министр внутренних дел в правительстве Коля и одна из ключевых фигур в процессе объединения Германии Вольфганг Шойбле также разделял мнение о том, что архивы должны быть полностью уничтожены. В интервью 2009 года Шойбле объяснял: «Я рекомендовал этот вариант, как и Гельмут Коль, чтобы разногласия, связанные с прошлым, не слишком обременяли восстановление и будущее новых федеральных земель».
Складывалась ситуация, в которой за сохранение архивов выступали главным образом основные жертвы коммунистической диктатуры – восточногерманские диссиденты. С самого начала общественных дискуссий они настаивали на открытом расчете с прошлым путем сохранения и открытия архивов спецслужб, призывали к очищению государственного сектора посредством отстранения от гражданской службы бывших сотрудников и агентов Штази. Как уточняла бывшая участница протестного движения в ГДР, а в 2000–2011 годах Федеральная уполномоченная по управлению архивами Штази Марианне Биртлер, было три основных аргумента в пользу открытия архивов. Во-первых, для восточногерманских гражданских активистов речь шла о необходимости восстановления правды о собственной судьбе и о собственном прошлом. Они имели право наконец узнать о тех, кто долгие годы занимался доносительством и преследованием мирных граждан («Иметь возможность восстановить свою судьбу, когда их преследовали и за ними следили»). Во-вторых, с помощью архивных документов можно было определить степень виновности сотрудников Штази, понять, какие преступления совершались, и по возможности привлечь виновных к ответственности («Зло должно быть названо и наказано»). В-третьих, через исследование репрессивного аппарата МГБ с помощью архивных документов можно было понять систему работы Министерства госбезопасности и ее роль в структуре восточногерманских органов власти. Постепенно позиция, согласно которой для осмысления истории и для осуществления реабилитации жертв коммунистической диктатуры нужно каталогизировать и использовать архивы бывших органов госбезопасности, приобретала все большую популярность. В ситуации, когда часть архива была уничтожена или попросту исчезла, а часть оказалась на черном рынке, росло осознание важности обеспечения контролируемого доступа к сохранившимся документам. В таких условиях грамотное управление архивами могло стать надежным средством борьбы со спекуляцией, мифотворчеством, утечками и клеветой3. В мае 1990 года Народная палата ГДР, куда в ходе свободных выборов 18 марта были избраны отдельные представители гражданских и правозащитных групп, учредила специальный комитет, призванный контролировать полный роспуск восточногерманских спецслужб. Главой комитета, в который входили представители всех парламентских фракций, стал Йоахим Гаук, депутат из рядов гражданского движения, бывший диссидент и лютеранский пастор из города Росток на Балтийском побережье».
Граждане получили возможность узнать, собирали ли Штази информацию лично о них. Практика подача запросов в архивы сохраняется и сегодня, интерес к личной истории своей семьи не угасает. «С принятием закона о документации Штази все немецкие граждане обрели право узнать, собиралась ли спецслужбами информация лично на них, и ознакомиться со своим персональным досье, если таковое существовало. Это решение вызвало огромный отклик: в первые три года работы Ведомством было получено около миллиона запросов от граждан, желавших выяснить, велось ли за ними наблюдение во времена ГДР. В законе была четко прописана процедура доступа к досье и предусмотрена комплексная защита прав пострадавших и третьих лиц. Поэтому жертвы режима ГДР могли не опасаться утечки нежелательных сведений. К примеру, если то или иное досье содержало персональные данные о других пострадавших, помимо заявителя, подобная информация должна была быть «анонимизирована» (заклеена или вычеркнута) в копиях, выданных по запросу. По истечении установленного срока потерпевшим было предоставлено право подавать заявление об удалении информации о себе из оригинала досье. В январе 2012 года в закон о документации Штази были внесены поправки, согласно которым право получать информацию о пострадавших распространилось на членов их семей: родителей, супругов, детей, внуков, братьев и сестер. Эти изменения послужили значительному росту числа обращений: в 2012 году было подано на 7620 запросов больше, чем годом ранее (80 611 запрос). Высокий интерес граждан к архивной информации сохранялся на протяжении всего существования Ведомства. Ознакомление с досье вошло в быт, став частью личной и семейной истории. К концу 2020 года общее число личных обращений граждан в Ведомство по управлению архивами Штази превысило 3,3 млн».
90-е годы в России мифологизированы. Для одних это десятилетий государственного упадка и унижения, для других это период истинной свободы и открывшихся экономических возможностей. Но Европейские страны бывшего Варшавского договора переживали сравнимую с российской экономическую и политическую трансформацию, а в Германии шел процесс объединения двух государств. Данная работа показывает, как организовать процедуру проверки бывших госслужащих ГДР, желающих занять государственные должности. «Процедура проверки следовала, как правило, следующей схеме. После объединения Германии все госслужащие должны были подать повторное прошение о приеме на работу. Вместе с заявлением претенденты на должность должны были заполнить анкету, содержавшую вопросы об их политической роли в ГДР и о наличии контактов с МГБ. Сформированные во многих учреждениях специальные люстрационные комиссии были призваны выработать рекомендации относительно сохранения на службе или увольнения сотрудников. На первом этапе члены комиссий сравнивали анкетные данные с личными делами и другими доступными источниками и, если свидетельств неправомерного поведения не обнаруживалось, рекомендовали сохранить трудовые отношения с кандидатом, делая оговорку, что факт несотрудничества с МГБ должен быть подтвержден Ведомством по управлению архивами Штази. Сотрудники, в адрес которых звучали обвинения или в отношении которых имелись определенные доказательства, приглашались на индивидуальные собеседования, чтобы иметь возможность прокомментировать предъявленные им улики и ответить на обвинения. Получив заявку от кандидата, работодатель отправлял запрос в Ведомство по управлению архивами Штази с целью проверки, был ли госслужащий или претендент на должность штатным или неофициальным сотрудником Министерства госбезопасности ГДР. Ведомство рассматривало запрос и оповещало работодателя о том, содержатся ли в архивах свидетельства о сотрудничестве кандидата со спецслужбами. Если взаимодействие со Штази имело место, отчеты, составленные по стандартной форме, содержали информацию о типе сотрудничества, его наиболее вероятных мотивах и продолжительности. По возможности к отчету прилагалась информация о вознаграждениях, причинах прекращения связи, а также копии избранных документов, уточняющих характер отношений с МГБ. В случае неофициального сотрудничества Ведомство прилагало к уведомлениям копии отчетов, составленных осведомителями для Штази. Чаще всего работодатель впервые узнавал о связи того или иного сотрудника с МГБ именно из отчетов Ведомства. Как показал опыт, до 90 % бывших осведомителей не признавались в сотрудничестве со Штази при заполнении анкет. При этом, конечно, далеко не все бывшие штатные работники и негласные осведомители тайной полиции принимали решение поступать на государственную службу: одни добровольно ушли в отставку или на пенсию, другие трудоустроились в частном секторе. На основании уведомления, полученного от Ведомства, работодатель мог самостоятельно решать, какие последствия будет иметь ответ на его запрос. В случае неблагоприятного решения претендент на должность мог оспорить решение работодателя в суде. Суды были уполномочены определять, являлось ли увольнение оправданным. В Договоре об объединении и в законе о документации Штази не оговаривалось, в каких конкретно случаях увольнение с госслужбы могло считаться обоснованным, там не содержалось уточнений относительно продолжительности и интенсивности взаимодействия с органами госбезопасности, не делалось различий в зависимости от рода деятельности, которую осуществлял тот или иной сотрудник или осведомитель. Ответы на эти вопросы приходилось вырабатывать судам. Благодаря рассмотрению дел в Земельных судах по трудовым спорам и их пересмотрам в Федеральном суде по трудовым спорам люстрационные решения постепенно становились все более стандартизированными. Федеральный суд по трудовым спорам уже в одном из первых решений от 11 июня 1992 года призывал проверяющие органы рассматривать дело каждого кандидата на должность в индивидуальном порядке. В результате многочисленных судебных разбирательств был выработан определенный юридический критерий: представляется ли сохранение того или иного сотрудника необоснованным? Имело значение то, как будет восприниматься обществом, если госорган сохранит на службе человека с запятнанным прошлым. Первичное руководство для принятия решений, представленное Федеральным судом по трудовым спорам в июне 1992 года, было таково: чем выше должность в МГБ или чем больше степень вовлеченности в деятельность органов госбезопасности, тем выше вероятность, что человек не подходит для государственной службы. Также рекомендовалось увольнять людей, в ходе работы на МГБ ГДР нарушивших принципы гуманности.
В декабре 1996 года были приняты поправки к закону о документации Штази, позволившие продолжать работу кандидатам, чье сотрудничество с госбезопасностью завершилось до 1975 года, если только они «не совершили преступлений против принципов прав человека или правового государства». Проверки также не проводились в отношении тех, чье сотрудничество с МГБ завершилось до того, как кандидату исполнилось 18 лет, или если их связь со Штази произошла во время принудительной военной службы, в ходе которой «не было предоставлено никакой личной информации, и связь не была продолжена после ее завершения».
Хотя процессы люстрации регулировались общей нормой, оговоренной в Договоре об объединении и в законе о документации Штази, практика была неоднородной в различных секторах, федеральных и административных ведомствах, в разных федеральных землях. Общая тенденция была такова: чем больше учреждение нуждалось в публичной легитимации и зависело от общественного доверия, тем основательнее были в нем процедуры проверки персонала. А в более закрытых и бюрократизированных структурах, испытывавших меньшую потребность в легитимации, проверкам придавалось меньшее значение и проводились они по упрощенным схемам. К первой категории относились главным образом университеты и судебные институты. Требующие высокого уровня общественного доверия к их моральному авторитету и стремившиеся восстановить утраченную легитимность, эти учреждения испытывали большую потребность в обновлении и прибегали к более сложным процедурам кадровых проверок. Они использовали процесс люстрации, чтобы максимально дистанцироваться от институционального сотрудничества с прежним режимом. Люстрационные комиссии в университетах и судебных органах формировались не только из сотрудников данных институтов, но и из представителей гражданского общества и сторонних юристов, способных обеспечить беспристрастность и честность проверочных процедур. Рамки расследований в них были шире и стандарты строже, чем в других госучреждениях. Кристиане Вильке так объясняет сложившийся тренд: «Причина приверженности университетов к проверке сотрудников лежала в их самовосприятии. Как центры интеллектуальной дискуссии, принявшие на себя ответственность по формированию будущей элиты, университеты нуждались в повышении своего морального авторитета, который мог быть достигнут лишь путем тщательного отбора кадров (аналогичные заботы были у судебных органов, также проводивших тщательные проверки судей и прокуроров)». Однако и в этих секторах практика была довольно разнородной. Так, Эрхард Бланкенбург приводит данные о существенных различиях в практике проверок и увольнений в системе юстиции федеральных земель: «В одном только Берлине, где в памяти еще живы воспоминания о холодной войне, лишь 10 % судей и обвинителей получили повторно свои назначения. (По данным пресс-секретаря министра юстиции, заявления подали 370 человек, из них 37 судей и 9 прокуроров были назначены повторно, некоторые получили возможность повторно обратиться с заявлением в соседнюю землю Бранденбург.) В других восточногерманских землях 35 % бывших судей и 45 % прокуроров вновь заняли свои должности».