– Николай Максимович, расскажите про ваш любимый балет и вашу любимую роль?
– Это два моих «самых любимых» вопроса. Я не знаю, какой мой любимый балет. Не знаю.
Вообще в детстве я любил «Жизель», но я его столько раз станцевал, что в какой-то момент перестал любить. К сожалению, при зрителях я танцевал «Жизель» не много раз, но вводил несколько балерин в «Жизель» достаточно.
А самая жуткая работа была с одной молодой балериной три месяца подряд, этот еще Большом театре. Она была только что из школы, совсем юная девочка. И каждый день я с ней проходил этот балет от начала до конца. Когда мы подошли к премьере, несмотря на то что я к ней очень хорошо относился, мне уже было не до нее. Я просто ее видеть не мог, потому что это была изнуряющая работа.
Каждый день мы делали одно и то же, одно и то же. А так как она была очень юная, она не умела делать поддержки, и вы представляете, это каждый раз... ну, поднимал-то я. А учить это долго. Вводить артиста очень сложно. Потому я очень не хотел этого.
Вот и после этого я перестал «Жизель» любить.
Больше всех, по-моему, по своей статистике я станцевал балет «Баядерка». Вот его я станцевал больше всех. Ну, около ста раз я его станцевал. Но вы учтите, в Большом театре этот балет шел не часто – два-три спектакля в год, ну еще и гастроли. Но с «Баядеркой» везло.
А какая «ваша любимая роль»? Моя любимая роль – отдыхать на диване!
– А была ли роль, которая давалась вам эмоционально тяжело?
– Да, была. Очень тяжело было с «Пиковой дамой», потому что «Шестая симфония» мешала очень. Невозможно было научиться делать начало, потому что поставлен спектакль так, что открывается занавес, а у вас уже накал должен быть очень серьезным, потому что неплохо Чайковский написал эту симфонию.
И у меня эта музыка долго ассоциировалась с уходом генсеков, потому что, если вы помните, на мое детство выпало несколько похорон крупных политических лидеров, и как только начинался траурный день с утра, то «Реквием» и «Шестую симфонию» со Светлановым показывали круглыми сутками. И она у меня она ассоциировалась с этим, и мне было очень тяжело. Особенно первую часть делать. Но потом привык – и стало гораздо легче.
– Есть такая фотография: вы друг перед другом стоите с великим русским актером театра и кино Игорем Дмитриевым на спектакле «Манон»…
– Значит, я танцевал «Манон» в Мариинском театре. И пришел Игорь Дмитриев за кулисы. И когда он вошел, он ко мне подошел очень быстрым шагом и встал на колени, и стал говорить мне необыкновенные слова.
От неожиданности на две-три секунды я растерялся, а потом я быстро сообразил и тоже встал на колени, потому что неудобно было вообще, ситуация...
И он мне делал такие чудесные комплименты как артисту, как танцовщику, это были очень теплые слова. Мне было это особенно приятно, потому что он вырос в Мариинском театре, его мама танцевала в Мариинском театре. Он вырос в этом театре, обожал балет и очень хорошо его знал и понимал.