В Сети по поводу обеспеченности русского крестьянства XIX века можно встретить различные мнения. Одни утверждают, что после "освобождения" от крепостного права крестьянин расправил плечи, стал богатеть, интеллектуально подковываться и ему уже явственно слышался "хруст французской булки", который коварно прервал 1914 год. Другие стоят на основах советской официальной историографии, согласно ей крестьянин был забитым, бедным и темным существом.
А как оно было на самом деле?
Разумеется, среди русских крестьян находились такие предприимчивые самородки, которые твердо встали на ноги, превратились в "кулаков", а затем и вовсе скупали барскую землю или становились крепкими лавочниками, развиваясь в купеческой торговле. Но основная крестьянская масса, зажатая "обществом" (общиной), терпела нужду, иной раз великую, чаще посредственную, с редкими проблесками добротной сытой жизни. Как уж земля уродит (урожайные года чередовались с неурожайными). А земля любила крепкие хозяйства.
"Общество" распределяло земельные наделы к началу XX века, в основном, несправедливо, по свидетельству многих очевидцев. Крепкие ухватистые крестьяне чудесным образом даже после жеребьевки получали заливные луга и плодородные участки, а прочим доставались буераки, солончаки, болотины и другие обедневшие земли (они не удобрялись, т.к. в этом не было никакого смысла, если через пару лет этот участок достанется по жребию или решению общины такому-же бедолаге).
А семьи, потерявшие на войнах или волею случая кормильцев (либо в семье рождались одни девочки) — и вовсе вычеркивались из земельного передела, т.к. земля распределялась по "мужским душам".
Казалось бы, причем тут земля и школа? И тут существует прямая связь. Бедность крестьян не позволяла им собрать детишек в школу. Нужны справные портки, рубаха, телогрейка, полушубок для зимы, валенки, шапка, а на осень желательны сапоги. А где их взять? По хозяйству можно работать и в одежде штопанной, перешитой, которая осталась от старших братьев или отца. Во двор можно выскочить и в отцовской обувке или босиком. В рванье же в школу не пойдешь. Срамно.
И школы были не в каждой деревне, иной раз приходилось по 10-20 верст отмахать, пока доберешься до ближайшей школы и столько же обратно. А значит, надо возить детишек на телеге или санях. Коня опять же лишний раз тревожить, а это убыль овса и стачивание подков. Хотя и телега и конь нужны в хозяйстве. Да и кроме того, считалось, что учеба — дело праздное, поповское, развивает в человеке ленность и отвращает его от работы в хозяйстве.
Опять же медные деньги пойдут на книжки, а отрок начнет по вечерам бездельничать (вместо того, чтобы строгать ложки или плести лапти и корзины на лето), то есть будет читать, жечь лучину или свечу, мешать остальным (избы были небольшими, вся семья, в основном, размещалась в одном помещении). Немногие на подобное соглашались. Да и сам учебный процесс не давал ничего дельного.
Иван Яковлевич Столяров, видный воронежский революционер эсер, работавший в Торгпредстве СССР и сбежавший в 1930 году во Францию, так вспоминал о своей школе в деревне Карачун:
"1890-й год можно назвать историческим для села Карачуна. В день Святого Егория (Георгия) священник объявил после молебна, отслуженного этому святому, что в нашем селе открывается школа и что все дети, желающие поступить в неё, должны прийти в следующее воскресенье в церковь, чтобы записаться.
В нашем селе было более 500 дворов и около 2500 жителей. Много дворов было многодетных, однако записалось всего 20 детей. Из них трое не принадлежали к коренным жителям Карачуна: две девочки, дочери купца и один мальчик, сын сельского писаря. (...)
Научившись читать, мы приступили к чтению псалтири и к заучиванию наизусть молитв. Это и была вся учёба.
С нами занимались поочередно — сам священник, его жена и дьячок. Не было учебного плана. Небольшое различие существовало среди наших учителей: дьячок предпочитал бить линейкой по рукам, попадья — ставить нас на колени, а священник признавал одинаково все виды наказания.
Многих детей доморощенные учителя отучили от школы своей системой преподавания. К концу третьего года только 5 крестьянских мальчиков оставалось из 20 записавшихся..."