КИРСАНОВ-БРУСИЛОВСКИЙ
Казалось бы, два одессита, два совсем разных характера, два разнонаправленных таланта (один – поэт, как его называли, «циркач стиха», другой – прозаик, один из первых членов Союза писателей СССР, чей билет был подписан самим М. Горьким ) Семён Кирсанов и Рафаил Брусиловский – оба оказались незаслуженно забытыми потомками, хотя следы их творчества до сих пор четко (правда, у одного ярче, у другого – тусклее) прослеживаются на пыльных тропах русской литературы ХХ века.
Семён Исаакович Кирсанов (имя и фамилия при рождении — Самуил Ко́ртчик; 1906-1972) – поэт, прозаик.
Семён Кирсанов родился в 1906 году в г. Одессе (тогда входившей в Херсонскую губернию) в семье известного модельера женской одежды Ицека (Исаака Иосифовича) Кортчика и Ханы (Анны Самойловны) Фельдман. Исаак Кортчик купил часть особняка в центре города, где организовал свою мастерскую. Он был поставщиком двора Его императорского величества и держал несколько модных домов, в том числе в Одессе, Берлине и Париже. По утверждению Владимира Кирсанова, сына поэта, его отец был бы прекрасным закройщиком, если бы не стал поэтом. Еще в семье была дочь Берта, четырьмя годами старше брата.
Сёма уже в 8 лет начал писать стихи. Первое сохранившееся стихотворение называется «Смешно, как будто жизнь дана...»: оно еще так неумело, что его редко приводят целиком. Другие стихи, примерно до 1920 года, тоже подражательные, неловкие. В некоторых мальчик размышляет о своем еврействе, о судьбе своего народа. К подростковому возрасту еврейская тема отступает на задний план, начинаются формальные поиски.
В 1914 году 8-летний Семён поступил во вторую Одесскую классическую гимназию, а закончив в 1923 г. образованную на основе этой гимназии среднюю школу. Затем учился на филологическом факультете Одесского института народного образования.
В своей автобиографии от 1947 года Кирсанов написал, что свое первое стихотворение он сочинил в 1916 г., что подтверждается и хранящейся в Одесском литературном музее хранится рукопись Кирсанова «Список стихотворений за 1915—22 гг.», в которой, однако, первое стихотворение «Смешно, как будто жизнь дана» датировано именно 1916 г., но оно еще так неумело, что его редко приводят целиком.
Смешно, как будто жизнь дана
Лишь для веселых развлечений,
И что же, вся для них страна
Есть только смеха глупый гений.
А наказание для них
Есть лишь отказ в увеселеньи
И он ужасен для других
Как смерть сама иль как плененье
А я беспечен и весел
Без вечеринок, вечеров,
Я одинаков и средь сел,
И средь балов!
Другие стихи, примерно до 1920 года, тоже подражательные, неловкие. В некоторых мальчик размышляет о своем еврействе, о судьбе своего народа.
Зачем народ
Бежит вперед
И музыка гремит.
А за толпой
Солдатов рой
Оружием блестит.
Их миллион,
Все за Сион
Поднялися на бой.
Трепещет флаг
Свободы стяг
Их бело-голубой!
Начало 1918
Всего в литературных тетрадях 1915-1922 годов сохранилось 268 ранних стихотворений.
Впрочем, уже через несколько лет Кирсанов уходит от темы еврейства. Ей на смену приходит желание ввести в современную речь старославянские слова, понятия, темы. И отсюда – прыжок в поиски новых словообразований, в поэтику словотворчества.
ВАЛ! (IV) (детство)
Встала, Идет
Оттепель.
Г. Петников
1
На пламени узорье вырезал,
И вылетел сквозь дверь плавень,
свежий, высокий и праведный
красное волью выправил.
Жадный и ржавый заржал,
будто чудовище выбежало,
высетил пламя ржаное
в плавые ковкие любени.
Эй, водобежный игрок,
Лесными путали вымой,
Вылечи млечные рвы мои
В сеть золотую укрой.
Севом укрыта поляна,
вылетал плавень в окошко,
выкошен сотый полень,
скошен оседлый косарь.
Взвалитесь на седла все вы
Село на распашку село,
Силок понаставили силой,
Махнем на заставе сивой.
Выплел красавице платье,
Выплел плетучее платье,
Выпой невестные плачи,
Вымой небесные плечи.
Чем голубесный уплатит,
плеленный, чинный выченник
вместе с землею вечной
стонет по ветке статной.
Вызрела мохом ветка,
Мохом постель увыстлана,
Росными падай листьями,
Падай весною выстланный.
Осени золотую пшеницу
Золотую пшеницу небовья,
Аль не женится летою жницею
Аль не женится летом более.
Да не видела очи Белица,
Да не ведала очи девичьи,
в волоченной чудище удивиться,
голубая летин рубавица.
Эй, голодой убеженник,
Громом и дном перевязанный,
Вырежь тяжелыми грозами
верное мне убежище!
Революцию он встретил одиннадцатилетним гимназистом. Написал стихотворение, заканчивающееся словами «Со стены Николку вон!» – и за это его побили «соученики, чиновничьи сынки», как сообщал он в автобиографии.
В 1920-м юный поэт на всю жизнь заболел футуризмом. И в стихах возникли «строки зеленаго вихря» и «шапка гнилого поднебья», и «громогомные камни», и сразу ясно, кого он успел прочитать.
«ИЗОЛОТАЖЕУРНОГО МОЙ МОЛОТОЧЕК…»
Изолотажеурного мой молоточек
Бил я об урны взглядточен.
Оскопурпурно намочены
Рябые, бурные очи.
Июнь 1920 г.
Тогда же в тетрадях Кирсанова появляется неуемное словотворчество и интерес к Древней Руси – в особенности аллюзии на «Слово о полку Игореве», звучанием которого юный поэт был совершенно зачарован – а разгадку, кажется, пытался найти в хлебниковском будетлянстве. Названия сборников юного поэта – вполне будетлянские: «Содружество растений», «Ратибор», «Горечадь», «Радояст», «Рог. Гор». Издавать сборники ему не удавалось: в городе не было бумаги.
Согласно той же автобиографии: «В 1920 году я попал в Одесский Коллектив Поэтов и, надо сказать, был принят там с удивлением – существовал большой контраст между моим ростом, возрастом и словотворческим характером моих стихов». Нужно сказать, что в этот самый одесский «Коллектив поэтов» – кружок, который собирался дважды в неделю на улице Петра Великого в брошенной барской квартире. В него входили будущие мэтры советской литературы: Эдуард Багрицкий, Валентин Катаев и его брат Евгений (будущий Евгений Петров), Илья Ильф, Вера Инбер, Юрий Олеша… Неоперившийся Кирсанов характеризовал вкусы кружка как «неоклассические» и противопоставлял им свою тягу к футуризму. Вот как писал об этом участник Коллектива поэтов Сергей Бондарин: «Именно сюда пришел, да простится мне эта подробность, еще в коротких штанишках четырнадцатилетний футурист-будетлянин Сема Кирсанов, уже тогда поражавший нас зычным чтением своих звучных стихов». Нина Гернет вспоминала появление мальчика 12–13 лет. Он что-то прочитал, потом его спросили, как он относится к Пушкину: «Точного ответа мальчика не помню, но смысл был такой, что Пушкин нам не указ. И вдруг из темного угла, от окна, где сидел Ильф, раздался спокойный, ровный голос: – Пошел вон. Мальчик был Семен Кирсанов». В это время и появился псевдоним Семен Кирсанов: сначала юноша сделал революционное сокращение из имени и фамилии – «Корсёмов», но «Кирсанов» было гораздо проще. Этот псевдоним стал его фамилией, которую носили и его жёны, которую получили оба сына.
Когда Кирсанову исполнилось 16 лет, он создал и возглавил Одесскую ассоциацию футуристов. Печатался в одесских газетах «Станок», «Одесские известия», «Моряк», писал пьесы для молодежного левого театра и играл в нем. Интересно, что молодежный спектакль шел в цирке. Кирсанов называл цирк источником своего поэтического вдохновения: «В те годы, когда я начал выступать, а потом печататься, некоторые критики обзывали мои стихи «циркачеством». Меня это нисколько не обижало. Я завидовал цирку, и моим идеалом было добиться такого же магического влияния на слушателей и читателей. Я жаждал создать такую поэзию, которая могла бы соревноваться с точностью походки канатоходца, с отвагой гимнаста, летящего с трапеции на трапецию, с композицией рискованных живых пирамид на уходящей под купол лестнице, которую держит только один, и этот один был для меня воплощением поэта, способного создать и удержать рискованную поэтическую композицию».
Среди самых известных стихотворений раннего Кирсанова – «Мери-наездница», где в ткань стиха вплетены цирковые команды – гоп, гоп, ца-ца, и «Мой номер» – стихотворение, графически исполненное как изображение канатоходца с шестом в руках. Оно заканчивалось словами: «Циркач стиха!» Это определение приклеилось к Кирсанову на всю жизнь.
МЕРИ-НАЕЗДНИЦА
Мери-красавица
у крыльца
С лошадью справится –
ца-ца!
Мери-наездница
до конца
С лошади треснется –
ца-ца!
Рыжий заводит – раззз:
Зумбай, квиль-миль
Толь-миль-надзе…
Зумбай-кви!..
Зумбай-ква!..
Вычищен в лоск,
становится конь.
Мери хлыст
зажимает в
ладонь.
– Боб, винца!
Белой перчаткой
откинут лоб.
Мери вска-
кивает в седло:
– Гоп, ца-ца!
Цца!
По полю круглому. Гоп!
Конь под подпругами. Гоп!
Плашмя навытяжку. Гоп!
Стойка навыдержку. Гоп!
Публика в хлопанье. Гоп!
Гонит галопом. Гоп!
Мери под крупом. Гоп!
Мери на крупе. Гоп!
Сальто с седла,
Раз – ап, два – гоп!
Мери в галоп.
Публика вертится.
Гоп…
Гоп…
Гоп…
Ёкнуло сердце.
Кровь…
Стоп!..
Крик –
от галёрки до плюшевых дамб,
публика двинулась к выходам.
Все по местам! Уселись опять.
Вышел хозяин. Сказал: «Убрать!»
Зумбай квиль-миль
Толь-миль-надзе…
Зумбай-кви!..
Зумбай-ква!..
1925
В 1922 году в Одессу приехал Маяковский. Кирсанов читал ему свои стихи – и Маяковскому они очень понравились. Он позвал Кирсанова читать стихи вместе. Ему вообще нравилось выступать с маленьким Семой: тот читал неожиданно звучно и интересно. И еще: Маяковскому было важно иметь молодых продолжателей: футуризм жив! Словами Маяковского «Слово предоставляется товарищу Кирсанову» тот потом назвал одну из своих книг.
Маяковский стал для Кирсанова кумиром на всю жизнь. Их первая встреча так описана в статье одесского литератора Владимира Воронкова: «Чтобы познакомиться с Маяковским, Кирсанов отправился в гостиницу «Лондонскую», в которой остановился Маяковский и где была назначена встреча. Возле столика на полу стоял ящик с пивом. Маяковский нагнулся и вынул три бутылочки. Это было черное пиво в пузатых бутылках. На желтой этикетке был изображен медвежонок, держащий в лапах пивную кружку. Пиво называлось «Тип-Топ».
Пока Маяковский, как радушный хозяин, открывал эти бутылочки с пивом, Кирсанов в углу начал рыться в плетеной мусорной корзинке для бумаг. Разлив пиво в стаканы, Маяковский, обращаясь к Кирсанову, пророкотал:
— Не ворошите
Мусора глыбы,
Не ищите
Зеленое диво.
Лучше, Кирсанов,
Вы бы
Пили со мною
Пиво.
Кирсанов, одетый в бархатную блузу ядовитого фиолетового цвета с черным бантом, подскочив к столику, взял стакан и звонким голосом ответил:
— Бывает
В мусорном рое
Гнездятся сотни историй.
Найду — хорошо!
Нет — тоже не лопну.
А пиво
Я с вами «Тип-топну».
Маяковский залился смехом. Обнял Кирсанова за плечо и поднял бутылку».
Весной 1924 года Кирсанов стал одним из организаторов одесской группировки ЮгоЛЕФ (Левый фронт искусств Юга) по образцу московского ЛЕФа и начал выпускать журнал под тем же названием – поговаривали, что на папины деньги. Сам он утверждал, что на деньги, полученные от стихотворной рекламы, которую он писал для магазинов. Журнал прекратился после четвертого номера, но вскоре Маяковский снова приехал в Одессу и взял стихи Кирсанова для публикации в настоящем «ЛЕФе», а также позвал его на конференцию ЛЕФа в Москву.
МАЯКОВСКОМУ
Быстроходная яхта продрала бока,
растянула последние жилки
и влетела в открытое море, пока
от волненья тряслись пассажирки.
У бортов по бокам отросла борода,
бакенбардами пены бушуя,
и сидел, наклонясь над водой, у борта
человек, о котором пишу я.
Это море дрожит полосой теневой,
берегами янтарными брезжит...
О, я знаю другое, и нет у него
ни пристаней, ни побережий.
Там рифы – сплошное бурление рифм,
и, черные волны прорезывая,
несется, бушприт в бесконечность вперив,
тень парохода "Поэзия".
Я вижу – у мачты стоит капитан,
лебедкой рука поднята,
и голос, как в бурю взывающий трос,
и гордый, как дерево, рост.
Вот вцепится яро, зубами грызя
борта парохода, прибой, –
он судно проводит, прибою грозя
выдвинутою губой!
Я счастлив, как зверь, до ногтей, до волос,
я радостью скручен, как вьюгой,
что мне с командиром таким довелось
шаландаться по морю юнгой.
Пускай прокомандует! Слово одно –
готов, подчиняясь приказам,
бросаться с утеса метафор на дно
за жемчугом слов водолазом!
Всю жизнь, до седины у виска,
мечтаю я о потайном.
Как мачта, мечта моя высока:
стать, как и он, капитаном!
И стану! Смелее, на дальний маяк!
Терпи, добивайся, надейся, моряк,
высокую песню вызванивая,
добыть капитанское звание!
В январе 1926 года Кирсанов переезжает в Москву. «Кирсанов был знаменит, эффектен, узнаваем. Для знавших его по … портретам, но видевших впервые, он оказывался неожиданно малого роста. Быть может, потому что в мысленном представлении он рисовался рядом с открывшим его и вывезшим в столицу из Одессы Маяковским» (Вадим Перельмутер «Не преодолевший формализм» (поэзия Семена Кирсанова)).
На первых порах ему пришлось нелегко: «В Москве тепло принят лефовцами, – рассказывал он в автобиографии. – Начинаю печататься в прессе. Живу плохо, голодаю, сплю под кремлевской стеной на скамье. Приезжает из Америки Маяковский. Дела улучшаются. Пишем вместе рекламные стихи и агитки». Маяковский относился к нему по-отечески: «Кирсанчик! Что с Вами? Отчего штаны драные? Отчего грустный? – Да вот, Владим Владимч, ночую на бульваре, одеваюсь в КиноПечати, в «Новом мире», ем лук, никто не печатает. – Идемте к нам жить. Лилечка уехала, будете спать в ее комнате».Маяковский свел его с Госиздатом, обеспечил первыми заказами. Основной работой для него в это время стали стихотворные отклики на события, газетные новости. Кирсанов сотрудничал со многими редакциями – от «Комсомолки» до «Литературки», от «Гудка», где работали знакомые-одесситы, до «Красной звезды». Многие стихи тех лет прожили ровно столько, сколько живет газетный номер, и канули в Лету.
Первая книжка Кирсанова, «Прицел. Рассказы в рифму», вышла в ГИЗе в 1926 году. Вторая, «Опыты», – в 1928-м. После нее он стал знаменит. Грузинские поэты позвали его в Тифлис, где он прожил с марта по июнь 1928 года. В том же году Кирсанов принял участие в задуманном Алексеем Крученых сборнике «15 лет русского футуризма».
Кирсанова интересовали фигурные стихи: стихотворение «Мой номер» (завершающееся знаменитым самоопределением «циркач стиха») было фигурным, в виде канатоходца. Потом, в поэме «Пятилетка», стихами была расписана карта, и через нее протягивались строки «Вот — эмба-самаркандский нефтепровод». Фрагмент поэмы «Ночь под Новый век» напечатан в подлиннике в виде новогодней ёлки. Среди последних стихотворений — трагический «Ад» в форме воронки.
Иду
в аду.
Дороги –
в берлоги,
топи, ущелья
мзды, отмщенья.
Врыты в трясины
по шеи в терцинах,
губы резинно раздвинув,
одни умирают от жажды,
кровью опившись однажды.
Ужасны порезы, раны, увечья,
в трещинах жижица человечья.
Кричат, окалечась, увечные тени:
уймите, зажмите нам кровотеченье,
мы тонем, вопим, в ущельях теснимся,
к вам, на земле, мы приходим и снимся.
Выше, спирально тела их, стеная, несутся,
моля передышки, напрасно, нет, не спасутся.
Огненный ветер любовников кружит и вертит,
по двое слипшись, тщетно они просят о смерти.
За ними! Бросаюсь к их болью пронзенному кругу,
надеясь свою среди них дорогую заметить подругу.
Мелькнула. Она ли? Одна ли? Ее ли полузакрытые веки?
И с кем она, мучась, сплелась и, любя, слепилась навеки?
Франческа? Она? Да Римини? Теперь я узнал: обманула!
К другому, тоскуя, она поцелуем болящим прильнула.
Я вспомнил: он был моим другом, надежным слугою,
он шлейф с кружевами, как паж, носил за тобою.
Я вижу: мы двое в постели, а тайно он между.
Убить? Мы в аду. Оставьте у входа надежду!
О, пытки моей беспощадная ежедневность!
Слежу, осужденный на вечную ревность.
Ревную, лететь обреченный вплотную,
вдыхать их духи, внимать поцелую.
Безжалостный к грешнику ветер
за ними волчком меня вертит
и тащит к их темному ложу,
и трет меня об их кожу,
прикосновенья – ожоги!
Нет обратной дороги
в кружащемся рое.
Ревнуй! Эти двое
наказаны тоже.
Больно, боже!
Мука, мука!
Где ход
назад?
Вот
ад.
Все это было развитием традиций кубофутуризма, а именно к нему, одному из направлений футуризма принадлежал ранний Маяковский. Кирсанов писал и палиндромы (например, «ЛЕСНОЙ ПЕРЕВЁРТЕНЬ»).
Летя, дятел,
ищи пи́щи.
Ищи, пищи́!
Веред дерев
ища, тащи
и чуть стучи
носом о сон.
Буди дуб,
ешь еще.
Не сук вкусен —
червь — в речь,
тебе — щебет.
Жук уж
не зело полезен.
Личинок кончил?
Ты — сыт?
Тепло ль петь?
Ешь еще
и дуди
о лесе весело.
Хорошо. Шорох.
Утро во рту
и клей елки
течет.
В 1928 году Кирсанов опубликовал в издательстве «Земля и фабрика» поэму «Моя именинная». По воспоминаниям Лили Брик, Маяковский часто напевал отрывки из поэмы. В том же году Кирсанов издал стихотворение «Разговор с Дмитрием Фурмановым» (с подзаголовком «Из поэмы „Диалоги“», которая, впрочем, так и не была написана). «Разговор с Дмитрием Фурмановым» хвалили за идейную насыщенность, противопоставляя стихотворному трюкачеству неагитационных произведений. В конце 1920-x Кирсанов написал, а в 1930 г. выпустил поэму-антиутопию «Последний современник» (обложку этой книги сделал художник и известный новатор искусства фотографии Александр Родченко), которую критиковали и больше не издавали, в конце 1940-х годов даже прекратили включать в его библиографии. В пятом томе «Литературной энциклопедии» за 1931 г. Кирсанова обвинили в «идеологическом срыве», в том, что будущее изображено им с мелкобуржуазных позиций.
Подписывайтесь на канал, делайте ссылки на него для своих друзей и знакомых. Ставьте палец вверх, если материал вам понравился. Комментируйте. Спасибо за поддержку!