Даурский журавль похож на грациозную балерину в пышной балетной пачке. Его ноги, правда, красного цвета. Но это только подчеркивает их стройность. Впервые я увидела эту удивительную птицу, история вида которой насчитывает 60 миллионов лет, в Бурятии в конце 80-х годов прошлого века. В Даурском заповеднике, недалеко от границы с Монголией, собрались орнитологи многих стран для обсуждения проблем, связанных с миграцией журавлей. Я принимала участие в ее работе в составе оргкомитета.
Представьте себе птичий рай, где дважды в год скрещиваются пути миллионов пернатых, мигрирующих по двум глобальным птичьим маршрутам: Центрально-Азиатском и Восточно-Азиатском. Даурские степи считаются ключевой орнитологической территорией Азии. Здесь на соленых теплых озерах, рассыпанных по степи и богатых рыбой и планктоном, делают передышку около 360 видов птиц. Среди них шесть видов журавлей: даурский, стерх, черный, японский, серый и красавка. Пять из них находятся под угрозой исчезновения.
Даурский степной массив, где, причудливо изгибаясь и дробясь на множество рукавов, течет река Онон, живописно перебивается бархатными сопками и каменными отрогами. Там все еще встречаются стада монгольской антилопы – дзерена. Если повезет, то можно увидеть всегда недовольную мину с седыми бакенбардами пушистого дикого кота манула или симпатичного увальня – сурка-тарбагана. Не говоря уже про косулю, лосей и еще 50 видов млекопитающих, населяющих Даурские степи.
Однако поездка памятна мне не только знакомством с разнообразными видами животного мира. Она подарила мне возможность познакомиться с удивительным образцом человеческой породы.
– Только ты можешь справиться с мадам, которая к нам прилетела, – чуть не со слезами на глазах уговаривала меня коллега из НИИ охраны окружающей среды. И я обязалась взять под опеку богатую гостью из Канады, которая оплатила вертолеты для облета территории Даурского заповедника во время работы конференции и выразила желание принять в ней участие.
В аэропорту Улан-Удэ мне не понадобилась ее фотография – высокая дама почти мужского телосложения в широкополой шляпе и развевающейся шелковой юбке привлекала всеобщее внимание. Также как и ее огромный багаж, где центральное место занимали 20 шляпных коробок.
Она крепко пожала мне руку и представилась:
– Захава Ханэн. Я прилетела сюда, чтобы потоптать землю декабристов.
Так я впервые встретилась с фермершей-миллионершей, выращивающей овцебыков на севере Канады.
Потоптать землю декабристов вначале пришлось в местной гостинице, где мы провели первую ночь. Это было незабываемо.
В пустом гостиничном холле мы остановились, потрясенные. Казалось, тут недавно проходили бои. Среди немногочисленной, но разномастной мебели не было ни одного целого предмета. К стойке администратора мы прошли по драному линолеуму, который елозил под ногами. На стойке одиноко мерцала лампочка, похожая на лысину Ильича. Она освещала круглолицую гостиничную сотрудницу, которая, казалось, совершенно не замечала царившей вокруг разрухи. Она приветливо поздоровалась и сообщила, что для нас зарезервированы два номера «люкс» на втором этаже. К люксам вела лестница с вывороченными металлическими перилами.
– Кто мог их вывернуть? – Захава изумленно рассматривала покореженный металл. – Ведь они были приварены.
«Уж, наверное, не декабристы» – подумала я, а вслух посоветовала:
– Не ищите смысла там, где его нет.
Номера оказались под стать перилам. Окна не открывались, потому что в них отсутствовали ручки. На кровати было страшно садиться: казалось, они могут рухнуть в любую минуту. Постельное белье и полотенца с серым налетом напоминали белье в плацкартных вагонах поездов.
«Интересно, какие здесь стандартные номера, если наши они называют “люксами”», – пронеслось у меня в голове. Я смиренно ожидала потока возмущения со стороны Захавы, но его не последовало. Возможно, потому, что перед отлетом ей сообщили, что поездка будет проходить в суровых условиях.
Что соответствовало действительности – конференция проходила в заповедной степи, куда мы отправились после бессонной ночи на следующий день.
Условия проживания там были вполне походные. Все удобства, то есть холодный душ и туалет, располагались на улице. Участников кормили в небольшой, сколоченной из досок столовой, по сменам, как в пионерском лагере. В таком же деревянном строении, похожем на сарай, проходили и заседания.
Мне и Захаве предоставили большую палатку с двумя матрасами, спальниками и маленькими фонариками в качестве ночного освещения. Места для ее обширного багажа оставалось мало, и все саквояжи и саквояжики сгрудили в одном углу.
Представлений Захавы о жизни в степи я не знаю, однако оно сильно расходилось с действительностью. Время было летнее, обстановка неформальная, и мы все ходили в шортах, джинсах и футболках. Захава каждый день щеголяла в новой длинной юбке, подол которой подметал степную пыль, и в шляпе, привлекавшей птиц. Она сама смахивала на экземпляр какой-то экзотической реликтовой птицы.
Мне кажется, Захаву все это забавляло, во всяком случае она не жаловалась на условия проживания. Ей, правда, не нравилось, что нам давали бананы (абсолютный деликатес по тем временам). Захава же выступала за потребление местных фруктов – яблок и груш. Она вообще была ярой поборницей экологической простоты – писала, например, гусиным пером. Меня поразило, как через несколько лет в Лондоне она, не моргнув глазом, выложила 300 фунтов за органический травяной чайный сбор.
Конференция проходила по заведенному порядку. Утром, после простого завтрака, начинались заседания комитетов, на которых Захава часто присутствовала. Порой мы совершали облеты заповедника на вертолетах, наблюдая за гнездовьями журавлей.
Как-то на рассвете мы ездили на озеро и там, затаившись в скрадке (то есть деревянном шалаше с прорезями), наблюдали, как к воде подошла сначала ничего не подозревавшая косуля, а потом, тяжело переступая и оставляя глубокие следы на песке, приблизился лось. Он с шумом втягивал в себя воду и поводил головой, как будто был недоволен ее качеством. Картина была волшебная: редкий зыбкий туман пронизывали первые лучи солнца, и он таял на наших глазах.
Когда я вспоминаю те дни, то мне кажется, что с лица у меня никогда не сходила улыбка. Все было ново: и природа, и участники конференции, многие из которых были иностранцами, то есть людьми из совершенно другого мира, о котором мы тогда мало что знали.
Развлечений в расписании не предусматривалось, но вечерами все собирались вокруг костра. Под шорохи засыпающей степи, под рюмку водки каких только рассказов я там не наслушалась.
Захава говорила мало, но зато умела слушать и провоцировала меня на разговоры.
По ночам в палатке я рассказывала ей о себе, о своих родителях, о жизни в Москве. Вообще она была типичным мизантропом и не любила людей. За те немногие дни, которые она пробыла в лагере, она умудрилась поссориться со многими. Но мы с ней ладили несмотря на то, что ее эксцентричное поведение порой ставило меня в тупик.
Но комфортно, видимо, ей было не только со мной. Однажды утром, уже ближе к концу конференции, я тихонько встала и собиралась выйти из палатки, думая, что она спит. Как вдруг позади меня раздался ее голос:
– Я влюбилась в монгольского профессора, который делал доклад по журавлям.
Я остановилась, пораженная таким неожиданным откровением. Не успела я открыть рот, как она продолжала:
– Завтра я улетаю с ним в Монголию.
Этот пассаж пригвоздил меня к месту. Для иностранцев в то время существовал строгий регламент. Если человек приезжал в страну, то он таким же образом должен был ее покинуть. Внезапное решение отклониться от этого правила грозило обернуться неприятностями.
– У меня могут быть неприятности, – только и смогла произнести я.
– Ну, это меня не касается, – беззаботно ответила она, – как-нибудь Вы решите эту проблему.
Я не нашлась что ответить и вышла из палатки.
За завтраком, обдумывая, что мне делать, я вдруг увидела, что она стремительно направляется ко мне.
«Что еще она надумала», – с тревогой подумала я.
Запыхавшимся голосом она выпалила:
– А можно я с собой возьму подушку?
Зачем она ей понадобилась, я так и не узнала. Год спустя я получила объемистую посылку из Канады. Распечатав ее, я достала оттуда злополучную подушку, там же лежали пачка соли и несколько пакетов сухарей.
«Я знаю, что у вас проблемы с продовольствием» – прочитала я в сопроводительном письме, где Захава Ханэн благодарила меня за подушку и общение в Бурятии. Это была первая наша встреча.
1991 год