Я остановилась на том, что в пульманологии лечение мое не задалось. Надо сказать, что отделение пульманологии находилось вместе с грудной хирургией в одном крыле семиэтажки. Заведовал всем этим хозяйством блестящий хирург Михаил Андреевич Юртин. Женщин в отделении было мало. В основном лежали мужички, любители выпить и покурить. Некоторые ходили с гармошками на шее.
Так называли дренажную емкость, которая показывала ещё и на состояние лёгких. Если гармошка была сжата, с лёгкими - порядок, а если вдруг растягивалась, это значило, что лёгкие схлопнулись. Начиналась беготня, аврал. Больного тащили в интенсивную терапию, подключали к ИВЛ, расправляли ему лёгкие. У нас в палате соседке Анечке, красавице и умнице, сделали диагностическую операцию, через дырку в грудной клетке смотрели плевральную полость. Ничего плохого не обнаружили. Повесили ей гармонь на грудь. На второй день она у нее непонятно почему раскрылась. Анечку перевели в ПИТ, которая находилась через стенку от нас. Мы ее навещали потихоньку. Через три дня она вернулась. Была румяная и веселая, стала бледненькая и грустная. Ужас. Вот так диагностика! Через две недели на обходе моя врачиха заявила: "Я хочу вас в пятницу выписать." А я ее спрашиваю: "А вылечить вы меня не хотите? У меня держится и кашель, и температура." Она что-то пробурчала и ушла.
Когда пришел Слава, я ему говорю:
- Слав, меня выписывать хотят, а я ведь температурю и кашляю по-прежнему. Надо что-то делать. Я хочу попросить Михал Андреича взять меня в грудную хирургию и заняться моим лечением.
Слава тут же поехал домой и привез мне конверт. Рано утром я караулила нашего Эскулапа. Он приходил раньше всех. Держал отделение в страхе. Я его тоже боялась. Вот зашумел лифт, остановился на нашем этаже. Я вздрогнула, похолодела. Идёт. Открывает дверь кабинета. Я сижу. "Пусть, - думаю, - переоденется". Спустя минут десять стучусь в дверь. Слышу: "Войдите!" Я зашла, как школьница, потупив глаза, поздоровалась. " Вы что-то хотите сказать?" - спрашивает он. Я подняла на него глаза, полные слез, и говорю: " Михаил Андреевич, я вас очень прошу, вылечите меня, пожалуйста! " Положила конвертик на стол и заплакала. Он строго на меня посмотрел, отодвинул конверт. И все. Больше ничего. Утром на обходе объявил, что с понедельника я буду лечиться в грудной хирургии, а́ на субботу и воскресенье меня выписывают. Я пробыла на больничных без перерыва уже четыре месяца. Дальше - инвалидность. Почему-то врачи этого боятся. А мне было все равно, лишь бы вылечили. Я съездила домой на побывку и помывку, даже на работу сходила в субботу, а в понедельник уже была в отделении грудной хирургии с новым каким-то диагнозом. Лечение мне изменили. Антибиотик начали колоть шесть раз в сутки, даже ночью приходили со шприцом, делали укол. Медсестра возмущалась, говорила мне: "А вы попросите доктора, пусть он назначит, как раньше, два раза." Я про себя думаю: " Ну, конечно, лень тебе шесть раз колоть, а я жить хочу." Моя бывшая врачиха совсем меня разлюбила. Смотрела, как на врага народа. Мне даже смешно было. Ингаляции беродуалом и биратеком Михаил Андреевич мне отменил, велел дышать физраствором с пенициллином. Ещё три раза промыли лёгкие на бронхоскопии. Я, несмотря на мучения, шла на это с радостью. Меня, наконец-то, лечат! И вылечил ведь. Низкий поклон Михаилу Андреевичу Юртину. Перед выпиской я купила разных вкусностей, горшок с цветущим цикламеном и отнесла ему в кабинет.
Он только поморщился. Сказал, что это его работа, лечить нас.
Ещё о цветах. Восьмое марта я отмечала в больнице. Слава принес торт и букет хризантем. Торт мы съели всей палатой. Всем принесли в этот день что-то особенно вкусное. И цветы соседкам мужья подарили. У всех на тумбочках в кефирных бутылках стояли хризантемы. Через какое-то время они начинали вянуть. У всех, но не у меня. Мои хризантемы пустили корни и цвели пуще прежнего.
Уходя, я забрала букет с собой, положила его в пакет, а корни завернула в мокрую тряпочку. Дома посадила хризантемы в горшок с землёй. Жили долго. Уезжая из Воркуты, отнесла их в школу. Такие оказались живучие цветы, подаренные мужем.
И ещё один интересный момент. Пока я скиталась по больницам, у меня отсутствовало обоняние. Все девушки из палаты плевались после посещения туалета, общего и для женщин, и для мужчин. Мне ничем не пахло, абсолютно. А наши мужчины не отличались аккуратностью. Куряки и алкоголики с ХОБЛами (ХОБЛ - это хроническая обструктивная болезнь лёгких) Когда меня выписали, мы с мужем спускались на лифте в гардероб, который находился в подвальном помещении. Я унюхала вдруг запах кошачьей мочи. Такой сильный и противный! Обоняние вернулось в один миг.
А ещё я ходила в церковь, находящуюся рядом с больничным комплексом. Пошла туда в четверг и попала на соборование. Я не поняла сначала, почему люди выстроились в две шеренги со свечами в руках, повторяют за батюшкой слова молитвы.
Встала вместе со всеми. Соседка шепотом поведала, что здесь происходит. Я осталась, даже обрадовалась такой возможности собороваться. Но это длилось очень долго, а больничный корпус закрывался в девять часов. Я стала переживать. Не выдержала и ушла из храма, испугавшись остаться на улице.
Вот не знаю, сильно я нагрешила или не очень. Напишите, кто сведущ в этом вопросе.
Выйдя на работу, я первым делом зашла отметиться к директору в кабинет. Анна Михайловна бросилась меня обнимать, как родную! Я удивилась. Ничего себе! Я из-за нее лёгкие испортила, а она меня обнимает. Кстати, я узнала, что без меня в кабинет приходила пожарная проверка. Нашли у меня в шкафу электрический чайник, не включились две лампы на потолке. Цветов, сказали, лишнего развела. Все это было озвучено на совещании. Я что-то так обиделась. Высказала директору, что без меня шарили у меня в шкафу, а лампы, может быть, кто заменил, или не смогли нажать на выключатель. Не было меня там. Разговаривала в несвойственной мне манере, на повышенных тонах. Наболело.