Белые хлопья падали плотным занавесом — таким непроницаемо-мельтешащим, что казалось: нырни в него, и тебя никто никогда не увидит, ты станешь снежным зайцем из японской страшилки, растворишься в белизне и тихом шорохе. Будешь сидеть, прясть длинными ушами, поводить кнопкой розового носа: не пахнет ли где морковкой? Не хрустит ли где капуста? Хотя едят ли снежные зайцы, уводящие неосторожных путников, настоящую морковку и капусту — или им сосулек лучше на пенек положить?
Так и не найдя ответ, задираю голову к небу. Снег тут же попадает в глаза, и я жмурюсь, широко открывая рот. Снежинки мятные на вкус, они холодят, как фруктовый лед, которым летом торгуют на всех перекрестках, но не оставляют после себя привкуса мыла, как лед в цветных хрустких упаковках. Мне хорошо, потому что я могу стоять, поглощая снежное мороженое, и не бояться, что к вечеру заболит горло.
— Снег.
— Снег, — не отрицаю очевидного я, нехотя опуская голову. Вокруг белое шуршащее безмолвие, как и должно быть в городском парке через полчаса после рассвета. На деревьях пышные шапки, скамейки превратились в сугробы, оставленные на дорожке следы замело в считаные секунды. Снег. Тишина. Неуловимый аромат в воздухе.
— Прогуляемся?
— Где-то я уже это слышал.
Смеется, так же, как минутой ранее я, запрокидывая голову и жмурясь. Снежинки красиво опускаются на ее ресницы, тают от тепла, становясь алмазами-одноминутками, белой опушкой украшают бежевую шапку с помпоном. Как она тут оказалась, даже спрашивать не буду — бесполезно.
Опять засмеется и не ответит.
— Ты знаешь, что у Кавказской и Прямого бульвара родилась дочь?
— Да. Долгожданное дитя. Сколько строили Малую Прямую? Год, два?
— Два с половиной. Уже навещала?
— Ещё нет. Снег в честь малышки?
— Я Город, а не Зимовей. Я не властен над сне...
Снова смеется, хохочет, не давая мне закончить. Конечно, она все помнит, все знает, в том числе и то, что такой снегопад не в моей власти! Кто занимается погодой в городах, отдельная тема для размышлений, но мне не удается даже зацепиться за ее краешек.
— Вообще-то, я уже ухожу. — Снежная опушка с шорохом опадает, заставляя ее отфыркиваться, и теперь хихикаю уже я. Она не обижается. — Шла мимо, слышу, ты стоишь.
— Куда пути лежат?
— Никуда. В снег. Знаешь, в Японии есть легенда о снежных зайцах, которые морочат заплутавщих в метель путников, заводят их до смерти. Я всегда хотела узнать, правда это или нет.
— Привет зайцам, если поймаешь.
Одиночество сразу становится полным — она никогда не прощается, зато ее уход чувствуется каждым волоском, пером или шерстинкой — я могу быть разным, если захочу. Решение зреет во мне, и вокруг затихают и без того тихие улицы, переулки, площади и дворы. Чувствуют. Ждут. Предвкушают.
Каждая снежинка, падающая на город — на меня, — на спешащих по делам людей, становится разноцветной.
Краскам не хватает четкости. Они похожи на акварельные мазки, оставленные чересчур мокрой кистью на чересчур мокрой бумаге. Они похожи на мельтешащие пятна, какие появляются, если долго смотреть на солнце, а потом резко зажмуриться. Они похожи на потеки на летнем асфальте, который старательные карапузы изрисовали мелками за пять минут до грозы. Снежные хлопья величественно и плавно опускаются на землю, теряя краски в полете, но на секунду, на долю мига над городом — надо мной — и новорожденной улочкой раскидывается разноцветный полог, лоскутное невиданное одеяло. И музыка, издаваемая сталкивающимися в воздухе снежинками, не слышная больше ничьему уху, берет ликующий густой аккорд.
...Когда я покидаю парк, из метели, ставшей обычной, белой, тихой, городской, выскакивают друг за другом крупные белые зайцы. Садятся в ряд, шевелят подвижными носами, смотрят, не мигая, глазами, похожими на раздавленные ягоды калины. Стоит повернуться, и заячья компания превращается в обычные сугробики над остатками цветочных кустов.
Впрочем, мне могло это просто показаться.
Автор: Марькины сказки