Рассказывал дед как они в колхозе коней сторожили. Как он говорил, так вам и перескажу.
Дело после военное мужчин нет, либо калеки, либо один-два на всю улицу вернулись. На бабах весь уклад и держался. Уклад это порядок, не тот когда метут и чистоту держат, а дела домашние, колхозные. Страну поднимать надо было. Вот и работали от мала до велика. Нам тогда годов по пятнадцать- шестнадцать было. По одному не дежурили, по двое, ночью мало ли что. Уже старшИе были. Дури хватало, а ума с пригоршню.
Как-то с вечера Иван бражки принёс. Мы её цедили всю ночь. Где он её взял, у мамки украл, али у соседки какой-нибудь спёр, кто его ж, уже знает. Под утро, когда петухи ещё не поют встал Ванька и пошёл. Молча ни слова не сказал, я ж во хмелю, думаю, ну до ветру, сейчас вернётся. А его нет и нет, тут уж небо зарёю занялось. Петухи на деревне орут. Нам пора выводить коней в загородку. Скоро пастух придёт, своего сивого заберёт. А Ванька как в воду канул. Я всё сделал, ну думаю, встреться мне, дружок, всыплю по ушам. И пошел домой. Иду, значит, а у сельпо люди собрались. Сидит Ванька у плетня. Глаза горят, весь красный, губы белые.
И бает, мол охраняли мы со Стёпкой коней. Сна ни в одном глазу. Про бражку молчит значитца стервец.
- А под утро чертовщина началась. Вижу, девица стоит меня рукою приманивает. Я встал и пошёл. Через кущи, всю одёжу порвал. А она покличет, ручонкой помашет и бежать. Я так долго шёл. Крутила меня и туда, и сюда, я уже вернутся хочу, чую, что не девка это. А не могу, сила ведёт меня, ноги сами вперёд переступают. Я крестится начал, а рука как плеть повисла, губы слово молвить не могут, мысли путаются. В яму упал, покатился, а тут и колокольный звон пошёл. Всё как рукой сняло. Я из ямы выбрался и бежать. Люди добрые, сил нет, правду говорю.
Отвёл я Ивана до дома и сам пошел. Может бражка была не годная, так мы пили вместе. Церковь, то в войну разрушили, а колокольня жива осталась.
Дед всегда рассказывал истории, называя их сказками. Может сказка, может выдумка. А я верю.