Галина Петровна прижала руку к горлу. Как ни заботила ее судьба дочери, каким трагичным ни казалось ей ее положение, в первые секунды она все же подумала о себе.
Ее дочь Варя в этом году поступила в институт, и Галина Петровна впервые за многие годы перевела дух. Теперь не все зависело от нее одной. Она довела ребенка до семнадцати лет, совершеннолетие не за горами. Образование тоже будет.
Теперь Галина хотела немного пожить для себя. В ее понимании «пожить для себя» означало записаться на йогу и на танцы. А главное, ослабить то непрекращающееся внутреннее напряжение, с которым она жила вот уже почти двадцать лет. Обнаружив свою дочь Варю в списках студентов, она и в самом деле немного расслабилась. Как-то получше стало работать сердечко, и Галина даже передумала идти на холтер. Ритм, который периодически сбоил, восстановился сам собой.
И тут это известие…
— Какой срок? — помертвевшими губами спросила Галина, тяжело приваливаясь к стене.
— Не знаю…, — почти шепотом сказала Варя. — Просто тест положительный…
Галина Петровна положила на пол тряпку, которой мыла полы, и, даже не помыв руки, отвела со лба упавшие волосы. Пот струился по лицу, майка и даже трико на пояснице были влажными. Субботняя уборка была в самом разгаре, когда дочь, с утра не выходившая из комнаты, все-таки вышла и тихо сказала матери, что хочет поговорить…
Ночью Варю рвало, и Галина подумала, что дочь и подруга Вика переборщили с пивом. А тут вот оно что… накануне вечером Варя долго была в гостях у Вики, видимо, рассказала ей. Очевидно, итогом их вчерашнего общения стало решение рассказать обо всем матери…
Галина Петровна обвела взглядом их убогое жилище.
Они жили в двухкомнатной «хрущевке» на правом берегу города, расположенного по обеим берегам огромной реки. Правый берег считался достаточно криминальным, в прошлом здесь были сосредоточены все заводы, и правобережье застроили пятиэтажками, в которые жили заводские рабочие. В 90-е все заводы были закрыты, а потом и разграблены. А дети и внуки заводских рабочих в основном пошли по наклонной. Кто-то спился, кто-то связался с криминалом, самые благополучные из этого района переехали.
Галина закрыла лицо руками. Ипотека ей уже была одобрена. Она планировала переехать на левобережье, подальше от бывшей промышленной зоны, превратившейся в гетто для опустившихся мужиков и для гостей из ближнего зарубежья. Она уже присмотрела для Вари просторную новую двушку на левобережье. Не центр, но и не окраина. Сама она осталась бы здесь, ее саму ничего не страшило, никакие деклассированные элементы. Галина горько хмыкнула; наверное, она сама с годами стала одной из них.
Но ипотеку нужно выплачивать. Для этого нужно работать. А Варе нужно учиться во что бы то ни стало. Бросить учебу – об этом и подумать страшно…
Галина почти всхлипнула. Всю свою жизнь она билась как рыба об лед в надежде на лучшую жизнь. В надежде хотя бы на квартиру для дочери. Она верила, что все образуется. Она была, как лягушка, которая не сдавалась и барахталась, барахталась, барахталась… Но так и не взбила масло.
Варя бросилась к матери.
— Мамочка, ты только не плачь…
Галина вытерла лицо грязной рукой.
— Да я не плачу…
Слезы лились по щекам.
Как ее дочь, ее чудесная девочка попалась в эту западню.
И ей стало стыдно, очень стыдно, за то, что в первую очередь она подумала о себе, о том отдыхе, на который она надеялась, о тех планах, которые теперь точно ставились под сомнение…
И еще она ощущала свою вину, ту нестерпимую материнскую вину, которую испытывает мать, если у ее ребенка что-то не получается в жизни. И которая становится режуще-невыносимой, если проблема ребенка действительно серьезна.
Но ведь все еще можно было исправить…
— Кирилл еще не знает…, — всхлипнула Варя. — Но я ему скажу, и мы…
Галина Петровна только устало махнула рукой. Кирилл был из тех парней, с которыми «каши не сваришь». Первый красавчик в школе. Галине Петровне сразу не понравилось, когда дочь с сияющей улыбкой сообщила ей, что она и Кирилл теперь – парень и девушка. Материнское сердце не обманешь, оно способно предчувствовать все. Но она не думала, что до этого дойдет. Была слишком занята, чтобы поговорить с дочерью откровенно. Понадеялась на что-то – теперь уже непонятно, на что… Не успела, а лето, безумное лето перед первым курсом, с его дурманящим запахом сирени и кружащей голову свободой сделали свое дело…
— Как ты согласилась-то? — устало спросила Галина Петровна.
Варя только всхлипнула.
— Он сказал, что, если я не соглашусь, то он меня бросит…
Галина Петровна закрыла лицо руками. Нож, вонзенный в ее сердце, стал медленно поворачиваться, причиняя невыносимую боль. Ее девочка, ее любимая единственная девочка, повелась на самую дешевую разводку. Не распознала самый банальный обман. И чья в этом вина? Конечно же, ее. Она же мать.
— Ладно, сходи отдохни. Полежи. Будем думать. Сама-то чего хочешь?
Варя посмотрела на нее отчаянными глазами.
— Хочу с Кириллом поговорить…
Галина Петровна поднялась с пола, на автомате слила в унитаз грязную воду, промыла тряпку и повесила сушиться. Ей казалось, что вся грязь, собранная на тряпке, вдруг очутилась в ее душе, заброшенная туда чьей-то жестокой рукой. Перед глазами мелькали картины возможного Вариного будущего.
Предположим, рождается ребенок. Бессонные ночи, колики, нестерпимые детские вопли – все то, что и взрослой женщине дается очень тяжело, окажется невыносимым для семнадцатилетнего ребенка. На Варю надежды нет, она просто не понимает, что такое ребенок. Все это ей придется взять на себя. Именно тогда, когда она уже со всем этим распрощалась и хотела вздохнуть с облегчением.
Галина знала, что не позволит Варе бросить институт или даже уйти в академ. Слишком велик риск, что из академа та уже не выйдет. Она с тоской подумала, какая судьба может ожидать ее единственную дочь, если та оставит этого ребенка. Это перечеркнет все: надежды на лучшую жизнь, образование, да даже на удачное замужество. Кому нужны чужие дети?
Сделать аборт – а вдруг она не родит больше? Вдруг будет обвинять ее в том, что мать так жестоко распорядилась ее жизнью? И не будет слушать никаких объяснений, что та хотела, как лучше…
Она понимала, что решение принимать придется ей и только ей.
Голова уже просто раскалывалась. Галина добралась до кухни и выпила несколько таблеток валерианы. Варя тихо, как мышка, сидела в своей комнате. Лишь изредка доносились оттуда тщательно скрываемые всхлипы. Вечером Галина Петровна заглянула к дочери в комнату. Та спала, прижав к груди плюшевого котенка…
И ведь хотела дочка котенка, живого, всю жизнь… А я так его и не завела, — с тоской подумала Галина Петровна. — Может, нужно было дать больше внимания. Больше любви. А может, не нужно было расходиться с ее отцом? Ведь невозможно нести одной ношу, предназначенную для двоих.
Кругом, кругом, по одному бесконечному кругу, какая бы мысль не возникала в ее охваченном отчаянием мозгу, она ощущала свою вину, свою несостоятельность, как матери. И свою полную беспомощность.
Она долго сидела на кухне, ее мысли лихорадочно бежали по одному и тому же лекалу. Одна и те же вопросы задавала она себе. Одни и те же сомнения терзали ее ум. Казалось, она тоже попала в западню, из которой не может быть выхода.
Но то, как сильно верит ее дочь Кириллу, задело какие-то струны в ее душе. Кто знает, может, этот парень не так и плох. Чего только не бывает в жизни…
У нее был телефон Кирилла. И даже на всякий случай был телефон его матери. Сотовый.
Галина Петровна налила себе дрожащими руками пустырник и набрала номер.
Кто знает, может, есть и надежда на благополучный исход. Надо хотя бы узнать, что за люди родители этого Кирилла….
Продолжение здесь...