Музыкальный критик Алексей Парин о том, почему у великого певца были подражатели, но не ученики
Сегодня исполняется 150 лет со дня рождения Федора Шаляпина, по такому случаю в его родной Казани запланировано множество мероприятий. «Он легенда, с одной стороны, но с другой — живая фигура в искусстве, которую всегда надо изучать и понимать, что в его творчестве нам близко», — считает известный театровед и музыкальный критик, некогда ведущий «Оперного клуба» на «Эхе Москвы» Алексей Парин. В интервью «БИЗНЕС Online» он рассказал, каким именно должен быть настоящий Шаляпинский фестиваль.
«Есть два человека, которые стали легендами на этом поприще, — Федор Шаляпин и Мария Каллас»
— Алексей Васильевич, на ваш взгляд, в чем феномен Федора Шаляпина? Почему спустя 85 лет после его смерти о существовании этого артиста знают даже люди, которые очень далеки от оперного искусства?
— Федор Иванович, безусловно, фигура легендарная в театральном и музыкальном мировом искусстве. Есть два человека, которые стали легендами на этом поприще, — Федор Шаляпин и Мария Каллас. Они, кроме вокального и актерского таланта, обладали очень сильной личностью, харизмой и бешеной энергией. И направляли такой энергетический посыл в зал. Я думаю, в таком личностном характере и кроется их абсолютный успех.
Но вместе с тем и делает так, что невозможно быть учеником Шаляпина. В свое время солист Большого театра Александр Огнивцев старался походить на него и петь как он. Однако все равно это у него не получалось. Потому что есть такие типы артистов и личности в искусстве, которые создают эпоху, но они не могут дать никаких рецептов успеха.
Хотя сам метод пения и поведение на сцене Федора Ивановича сегодня не современны. Он на сцене был безудержным, выражал очень мощные эмоции, а сегодня царят совершенно другие установки как по манере пения, так и по манере игры. Кроме того, Шаляпин был не очень аккуратным музыкантом. К примеру, исполняя романсы Рахманинова, с которым дружил, менял ноты и говорил Сергею Васильевичу: «Знаете, мне вот так петь удобнее». Делал ферматы, делил долгие ноты там, где это не полагалось. Это тоже сегодня непопулярно. То есть Шаляпин, конечно, легенда, но у него трудно перенять мастерство.
Также Федор Иванович обладал большой камерной программой, исполнял романсы. Сегодня искусство пения академического романса в России фактически умерло: практически не осталось певцов, которые выступают на подмостках с романсами, а если выступают, то делают это неудачно.
«Легенда, с одной стороны, но с другой — живая фигура в искусстве»
— Что за секреты Шаляпина и его поколения в исполнении романсов потеряны?
— В каждом романсе человек должен переноситься в другую жизнь, внутренне измениться, что и умел Федор Иванович. Это позволяло ему создавать незабываемые образы на сцене и петь романсы, перевоплощаясь. Может быть, вот это искусство перевоплощения, мгновенное искусство, и умерло. Поэтому очень важно сохранять память о Шаляпине, проводить фестивали, анализировать его искусство, но не нужно подходить к нему слепо и брать за идола.
Но, именно понимая, что он легенда, с одной стороны, но с другой — живая фигура в искусстве, которую всегда и нам, критикам, и певцам, и режиссерам, и дирижерам, надо изучать и понимать, что в его творчестве нам близко и может нам помочь, а что вызывает вопросы.
Это вообще очень важно в отношении к искусству прошлого и к самым великим именам. Не надо делать вид, что они всегда во всем безупречны. Нужно к ним относиться как к сегодняшним живым деятелям искусства, всегда им задавать вопросы и стараться на эти вопросы ответить.
— В возрождение русского романса вы уже не верите?
— Я внимательно слежу за тем, как наши молодые певцы (и не очень молодые) исполняют романсы. И я очень редко когда получаю удовлетворение. Есть небольшое количество исполнителей, которых можно считать умеющими петь романсы. Наверное, есть невнимание к этому и в консерваториях. Был конкурс камерного пения, где председателем жюри была Галина Писаренко, которая в свое время замечательно пела романсы вместе со Святославом Рихтером. Но он проводился всего один раз и даже не был замечен общественностью.
У общественности нет никакого интереса к этому академическому романсу. Вот как-то все разъединилось и умерло. Но мне кажется, что внутри академического романса заключены очень большие ценности. И если я смотрю, скажем, на Германию и отношение к Lied, что составляет очень важную часть немецкой культуры, то я вижу, как на протяжении даже моей жизни изменилось отношение к этому явлению. Эти песни сначала исполнялись как будто бы на котурнах, очень романтически, приподнято. Потом они стали гораздо более камерными, исполняясь как будто бы при домашнем музицировании.
И сейчас еще один этап, когда к этому внимательному, почти домашнему музицированию подключаются феноменальные какие-то музыкантские изыскания. Там все это развивается и есть потрясающие певцы, которые вбирают в себя все это, а у нас никого нет. Ну, может быть, произойдет какой-то взрыв, придет какой-то певец или певица, которые нам откроют заново эти романсы, и мы заживем новой жизнью.
«Шаляпин обладал огромным, очень мощным и красивым голосом»
— Какие партии вы считаете главными в карьере Шаляпина?
— Шаляпин обладал огромным, очень мощным и красивым голосом, создал такие незабываемые образы, как Борис Годунов, Мефистофель и Демон. Также Дон Базилио в «Севильском цирюльнике» — все басы до сих пор, когда играют эту роль, сознательно или несознательно пытаются подражать Шаляпину. Но он совершенно неподражаем, потому что мы понимаем, какой мощи комедийное дарование было у Федора Ивановича.
Кроме того, он ведь еще иногда сам себе придумывал грим, прическу и костюмы. Это тоже очень важно, поскольку Шаляпин понимал, что театральное искусство — оно в совокупности всех отдельных черт.
Можно сказать, что Шаляпин сам для себя был режиссером. И здесь, может быть, это тоже такая как бы уникальная фигура.
— Ему удалось привнести в оперное искусство что-то новаторское?
— Мне кажется, то, что он был режиссером самому себе, и есть нечто новаторское. Ведь он придумывал себя в определенной роли как совершенно конкретную личность, а не просто выходил на сцену, пел красивые ноты и уходил, сорвав аплодисменты. Это то, чему у него нужно учиться, но нельзя научиться, если в тебе самом этого начала нет. Но когда он выходил на сцену Ла Скала, Парижской оперы или Мариинского театра, то своим бешеным энергетическим искусством заряжал окружающих и заставлял даже певцов, которые, может быть, не обладали такими свойствами, все-таки что-то у него перенимать. Например, то, что артист сам должен помогать себе создать законченный образ на сцене.
«Его Борис Годунов мог падать на землю, рвать на себе платье и волосы…»
— Вы сказали в начале разговора, что стиль исполнения Шаляпина сегодня несовременен. Какое оно тогда — современное оперное искусство, к каким эталонам стремятся оперные певцы?
— Когда пел Шаляпин, главным итальянским композитором был Джакомо Пуччини. Это требовало от певцов очень больших голосов. А само искусство пения (бельканто), то есть очень тщательное выпевание каждой ноты и поиск красоты внутри пения, было на втором плане. Сейчас вокальное искусство вернулось к той основе белькантового пения, которое было в XIX веке. В моей молодости в Большом театре звучали только большие голоса, но певцы все пели неточно, небрежно. Тогда это не считалось за большой порок, а сейчас такое просто невозможно — все певцы очень тонкие музыканты, чего нельзя сказать о Шаляпине.
Но у него другие качества. Вот это «выпуклое» искусство пения влекло за собой и чрезмерную подачу чувств. Его Борис Годунов мог падать на землю, рвать на себе платье и волосы. Все это сегодня абсолютно невозможно. Поведение певца на сцене гораздо более сдержанное, хотя он в этой сдержанности должен содержать очень глубокие чувства. Именно поэтому если бы сейчас Федор Иванович вышел в роли Бориса Годунова или Мефистофеля на сцену, то выглядел бы очень несовременно. Думаю, что было бы неудобно не столько окружающим, сколько ему самому.
— А современные оперные певцы могут себе позволить нарушать сегодняшние каноны?
— Нет, они не могут себе позволять нарушать каноны, потому что… Я вот видел, как в Большом театре исполняли «Бориса Годунова» в 50–60-е годы прошлого века. Этот музыкальный текст иногда почти проговаривали, а не пели (сегодня это совершенно невозможно, поскольку любой артист очень тщательно поет партию), чтобы быть выразительными. Тогда певцы очень скромно себя вели, не проявляли больших чувств. А вот недавно я видел Ильдара Абдразакова в роли Годунова на сцене Большого. Он тоже очень тщательно поет партию, но при этом позволяет себе гораздо больше внешне проявлять эмоции. Может быть, это связано с тем, что певец уже очень уверенно чувствует себя в вокальном материале (поет спокойно и свободно) и ему также хочется выразить сложность этого страдающего царя. При этом он находится внутри сегодняшнего канона исполнения.
— А вам самому какая манера подачи больше нравится?
— Для меня и в музыкальном искусстве, и в оперном, и в чистой музыке очень важно эмоциональное наполнение. Оно важно в работе дирижера и певца. И если я ощущаю сильное внутреннее эмоциональное наполнение роли, то, конечно, это для меня всегда более интересно, чем аккуратно спетая партия, которая просто красиво звучит.
Каким должен быть настоящий Шаляпинский фестиваль?
— А как на карьере Шаляпина отразился отъезд из России?
— Россия в то время в определенном смысле противостояла Западу, где Шаляпин гастролировал и жил подолгу. Это важно, но я не думаю, что само перемещение привело к какому-то существенному изменению его творческого облика, потому что к нему было всеобщее преклонение, обожание. Артист очень любит, когда его любят, хвалят, заваливают цветами. Шаляпин этим был избалован, и есть много всяких анекдотов о том, как он привык жить как человек, которому поклоняются и ноги целуют. Думаю, он этим мог хвастаться во всем мире.
— Можно ли предположить, как бы развивалась его карьера, если бы он остался в Советской России?
— Безусловно, мы можем сделать такое предположение не только по жизни и творческому пути Шаляпина, но и на примере многих современных артистов. Потому что мы знаем певцов, которые находили себе правильных учителей пения за границей и которым предлагался репертуар, каких нет в российских оперных театрах.
А это очень важно — попадать туда, где культивируется это искусство, где человек приобщается к какому-то другому уровню. Я не хочу сказать, что в России уровень был ниже. Наоборот, в начале XX века мы находились на том же уровне развития театрального и музыкального искусства, что и Европа. Но для артиста очень важно попадать в те страны, где рождались эти оперы, где есть традиции, где дирижер или концертмейстер будут ему помогать создавать новый образ так, чтобы он вписывался в это пространство. Это и происходило с Шаляпиным в Ла Скала, Парижской опере и других театрах. Он накапливал европейские традиции в себе, соединяя их со своей русской природой, и все это вместе сделало его таким великим человеком не только в искусстве, но и вообще в истории.
— Вы как-то приезжали на Шаляпинский фестиваль, написали об этом довольно критическую статью. Тогда подскажите, каким должен быть настоящий Шаляпинский фестиваль?
— Во-первых, Шаляпинскй фестиваль должен открывать нам новые имена, имена со всего мира, которые в любой роли дарили бы заряд энергии, культурной энергии, человеческой энергии, говоря с нами на человечном языке. И, с другой стороны, там должны быть современные дирижеры, которые очень внимательно и тщательно работают с партитурами, обладают собственным взглядом на то, как это будет подано.
И спектакли, которые сделаны режиссерами не просто так — выход справа налево, кокошники и бармы, — а когда сам спектакль являет какое-то размышление о сегодняшнем дне, о нашей культуре, о нас самих и позволяет как личностям развиваться. Вот это Шаляпинский фестиваль.
Почему, когда Шаляпин выходил на сцену, он всех так потрясал? Потому что приносил с собой какой-то такой заряд положительной энергии, которая будила в человеке самые лучшие начинания.
— Мы много говорим о том, каким Шаляпин был артистом. А каким он был человеком?
— Это такой хитрый вопрос. Я тут даже могу открыть свою маленькую личную тайну. Дело в том, что моя бабушка родом из Казани, и она была одной из самых красивых женщин в городе. Ее подруга Мария Элухен впоследствии стала второй женой Шаляпина. Если бы, условно говоря, моя бабушка постаралась, то я мог бы быть внуком Шаляпина (смеется).
Что касается самого Федора Ивановича, то можно сказать, что он был сложным человеком, человеком очень глубоких и больших чувств. Думаю, что окружающим с ним (особенно после того как он стал знаменитым и великим, и он это хорошо понимал) было нелегко. Я могу вспомнить и Марию Каллас, которая тоже в какой-то момент стала понимать свою уникальность, и ее окружению было с ней трудно.
Это свойство, может быть, необязательно для знаменитости, но Шаляпин — человек театра, который даже в жизни постоянно играл какую-то роль. С такими людьми нужно обращаться очень осторожно и аккуратно, потому что они очень чувствительные. Если бы они не были такими чувствительными, то и не были бы гениальными актерами и певцами. Они все сплошь сложные люди. И таким сложным, непростым человеком был и Федор Шаляпин.