Лужа. Ужасно маленькая лужа, метров пятьсот в диаметре. Таких здесь было всего лишь две, два пятнышка чистой воды среди перемолотой винтами смеси мокрого снега и льда. Возле каждой из них, как перед выходом на арену, выстроились в длинную очередь десятки судов, наблюдая за происходящим. А в это время, на, непонятно каким образом оказавшемся незамёрзшем, круглом водном пространстве, творилось нечто удивительное. Два крупных траулера, закинув сети на двухсотметровую глубину, гребли минтай медленно двигаясь по кругу, друг напротив друга. Их совместный танец был отработан с ювелирной точностью, капитаны согласовывали свои действия по рации и ни один из пароходов не приближалижался к другому. Если бы кто-то из них допустил ошибку, то громадные авоськи сброшенные на глубину могли сцепиться и запутаться тросами, тогда рыбалка для этих двух экипажей, скорее всего, была бы закончена.
В район промысла, находящийся где-то в середине Охотского моря, смогло добраться около ста сорока судов. Небольшие рыболовные сейнера барахтались на покрытых снегом волнах, не дожидаясь возможности выйти на чистую воду, и доставали улов частично вперемешку с кусками льда. Огромная плавбаза, где на борту было триста пятьдесят человек, принимала у них рыбу и перерабатывала, каждый день превращая девяносто тонн сырца в готовые консервы.
Дождавшись своей очереди, мы тоже отправились танцевать на импровизированной сцене под дружный гул торопящих сменить нас судов. Отработав свой номер с круговым выступлением по полной программе, наш пароход покинул чистую воду, освобождая место другим.
Тридцать тонн за замёт, захваченные промысловым тралом неторопливо вползали на палубу по слипу на корме, и чувствовалось огромное напряжение в толстенных стальных тросах, накручивающихся на барабан траловой лебёдки. Иногда троса щёлкали от напруги, будто кто-то хлестал громадным хлыстом, и вместе с ними ёколо моё сердце.
Максимальная загрузка трюмов составляла сто пятьдесят тонн замороженной продукции, после чего, улов перебрасывали на один из перегрузчиков, и он отправлялся сдавать рыбу на береговую базу, находящуюся отсюда в неделе хода. Нам же, по-прежнему, оставалось продолжать рыбачить, не видя суши еще несколько месяцев.
Вечерело. Постепенно корабли зажигали огни и прожектора, и когда совсем стемнело, освещение в районе промысла напоминало небольшой жилой городской квартал. Перегнувшись через борт, я чуть было не закричал. Внизу в паре метров подо мной была огромная, размером с тумбочку, голова из которой торчали полуметровые клыки. Короткие и жёсткие, как проволока, усы шевельнулись, и из глотки полутора тонной туши раздался чудовищный рык. Я невольно отпрянул назад. Конечно, этот, сидящий на льдине морж, не смог бы запрыгнуть на палубу, но всё равно, было страшновато видеть его так близко. Я снова осторожно посмотрел за борт и заметил удивление в чёрных, размером с кулак, глазах этого существа, мимо которого двигался наш железный домишко. Он как будто говорил: "Что вам тут надо, как вас сюда занесло? Рыба моя и льдина моя, уходите с моей территории".
Через час на палубу подали горячую забортную воду, нагретую двигателями и мы наполнили ей большой деревянный ящик с высокими стенками и специально установленной внутри скамьёй. Немного разбавив холодной, и доведя температуру до сорока трёх градусов, первые трое счастливчиков полезли в ящик с кипятком, они осторожно погрузились в воду отмачивать свои бренные тела. Почти, как в Паратунке, только тут вода морская, а не термальная.
Разморённый в соленом растворе, ловя ртом снежинки, я с удовольствием рассматривал качающиеся звёзды. Той ночью мне стала понятна строчка из песни, про то, что небо качается над головой. Качалось именно небо! Дело в том, что мой мозг настолько привык к качке, что палуба корабля была для него точкой отсчёта – неподвижным нулём, фундаментом для опоры. Мир шевелился вокруг меня, вселенная двигалась то вправо то влево, а я, ощущая себя крохотной неподвижной пылинкой, маленький я - наслаждался жизнью, греясь в водах зимнего бурлящего моря.