Серый район, день первый.
Трое и тень стояли напротив единственного двухэтажного ветхого здания.
Первый был мускулистый гигант с уродливым дефектом — страшные серые пятна, будто оголенное мясо посыпали пеплом, портили идеальную кожу по всему телу. Брюнет, его густая распущенная грива доходила до талии, кое-где были вплетены платиновые кольца и шарики-бусинки. Уши, испещренные серьгами-кольцами, были обнажены. Правый глаз гиганта, изумрудно-зеленый и неуловимо-грустный, меланхолично смотрел на латунное небо. Левый глаз — темно-карий, сердитый, гневливый, пытался прорезать толщу высоты. Густые черные брови, выразительные ресницы, точеные скулы, могутный подбородок — гигант был мощен, за вычетом пятен красив, и настроен скорее думать и быть убедительным, чем использовать свое тело для насилия. Руки с массивными кожаными наручами, обитыми шипами из серебра, меж которых текли декоративные стальные реки, были сложены на могучей груди. Мышцы ее были скрыты под двумя полосами светло-травяной ткани, которые шли внахлест и были подобны знаку «Х». Полосы проходили через спину и держались на иссиня-черном ремне толщиной пальцев семь, не меньше. Страшный рогатый череп, размером с небольшой бочонок, украшал лицевую сторону ремня, сзади висели шесть пустых подсумков. Ремень удерживал длинный килт, зеленый, с сеточным узором серо-коричневого цвета. На подоле висели серебряные шарики, тянущие эту одежду вниз и держащие ее прямой. Ноги были обуты в темные и переливающиеся сапоги из кожи какой-то фантастической рептилии.
Второй — самый высокий из троицы — был худ, но устрашающ, бледен, но радушен, суров, но человеколюбив. Это читалось в его манере держать спину, плотно сжимать безжизненные тонкие губы, проницательно и чуть холодно смотреть серо-голубыми глазами прямо, вдаль, вперед. Он не разрывался, не терзался, только печать обиды за свои поражения лежала на нем. Он был облачен в парадную форму военного: золото, багрянец, синева — вот его цвета. На правом плече висел плетеный и тяжелый аксельбант. Прямоугольные колодки для орденов и медалей были обтянуты черной тканью, также черной была и бесформенная кокарда. Погон видно не было — худой носил декоративный пурпурный плащ без капюшона, на котором была вышита какая-то пучеглазая птица, а под ней располагался какой-то девиз. Слева на поясе висели изысканные загнутые ножны, украшенные мелкими сапфирами и цветными перевязями, образующими схожий с картой рисунок. В ножнах же лежало оружие, от которого был виден только развитый декором эфес. Тонкая оплетенная рукоять была окружена дуговой широкой гардой, где красовалась та же пучеглазая птица, что и на плаще; навершие было в форме многогранного кристалла. На нем лежала левая рука худого, правая же упиралась кулаком в ремень.
Третья — кудрявая шатенка с рыжим отливом, лохматая и заросшая, с кривым, подобно клюву, носом и острой улыбкой. Выше гиганта, но ниже худого; жилистая и напряженная каждым мускулом. Она раздраженно, зло смотрела своими лимонными глазами на голубоватый камень тротуара, изредка пиная его босой пяткой. Одну руку она заложила за спину, вторую — презрительно откинула в сторону, задрав острые белые ногти. На кистях болтались браслеты под цвет ее ногтей и глаз. Лоб укрывала жемчужная диадема, шею — воротник из серого шелка, обрамленный темно-оранжевой тесьмой. Из-под него будто вытекали три черные повязки: одна — набедренная, другие — для каждого верхнего достоинства, укутанного так, что все и видно, и игриво недоступно. На том месте, где под повязками были соски, на них пристегнули по крупной круглой серьге. На левом бедре была застегнута пастельная подвязка. Только злоба, злоба и ненависть ко всему сущему, витала вокруг женщины. Опасность, резкость и закрытость — вот три ее сотоварища.
Тень... Тень выглядела как идеально шарообразное и непроглядно-серое пятно. От этого пятна во все стороны расходился туманный всепоглощающий ореол. Сердцевина парила в паре метров от поверхности, чуть подрагивая. Ее естество ощущалось чуждым, иным, неправильным для этого мира в целом и для жизни в частности. Тень словно была вестником того, чего боится все в материальном мире — вестником смерти, вестником разложения, вестником распада. Если гигант безобиден, худой — не читаем, женщина — смертельна, то тень... тень жутка. Одно ее присутствие выбивало холодный пот и желание исчезнуть. Куда угодно. Подальше.
Вокруг троих и тени были лишь облупленные, покосившиеся домики. Пыльные, грязные, с незакрывающимися на замок дверьми. Кто угодно мог зайти куда угодно, никакой защиты не было. Стекол в оконных проемах тоже — только серые холщевые тряпки, изображающие шторы. Спертый воздух стоял неподвижно. Единственный в районе, кто мог стоять и не падать. Кое-где недоверчивые, вкрадчивые зырканья показывались сквозь прозрачную холщу, украдкой осматривая странных и неправильных пришельцев. Виднелся страх, виднелось непонимание, виднелось презрение. Ничего более трое и тень не удостаивались. Бесконечность уныла, бесконечность уныния уныла вдвойне — многие сотни километров этого района были такими. Это было ужасно, это было прискорбно. Но даже здесь было место роскоши. Роскоши под стать местному грязному уродству. У самого горизонта высились каменные небоскребы, где существовали местные главари, владельцы, дельцы. Шансов попасть туда не было, вылететь оттуда — миллион. Грязь, грязь, грязь, одна грязь... Только она правила Серым районом. Не отверженный люд, не упившиеся владыки, не самозваные авторитеты. Только темно-оранжевая грязь. Из грязи не родится шедевр, в грязь он может только уйти, как ушли тысячи тысяч судеб. Незначительных, претендующих — грязи нет до этого дела. Она способна только обволакивать, обмазывать и утаскивать. Утаскивать туда, где нет света, где нет тьмы, где есть только она. Застилающая, тухлая.
Трое и тень смотрели на дом. Выбитые окна были заколочены подгнившими досками. Крыша местами накренилась, местами осыпалась. Стены поросли черными лозами, которые высохли еще несколько лет назад. Порог был готов обратиться в труху от любого дуновения ветерка. Однако ветер был тут невозможным гостем. Уже наступил полдень, небо блестело на медных стенах далеких каменных небоскребов, и здесь — на разбитых тротуарах. Бедность и сор, отчаяние и мусор — вечность и единство жителей Серого района. Там и сям виднелись черные, коричневые, темно-синие фигурки нищих и несчастных, забитых и сломленных. Они ползали, плелись, сутулились. Стонали и проклинали. Разрождались и помирали. Но трое и тень стояли уверенно. Стояли так, как никто больше не смел и не находил сил стоять в Сером районе. Стояли и смотрели на самодельную вывеску, повешенную на фасаде дома. Гигант зачитал ее звучным, но томным баритоном:
— «Прими надежду всяк сюда входящий»... Символично. Наивно, оттого и искренне. Хотел бы и я получить долю этой надежды... — Сверхнизкий пустотный голос донесся из нутра тени, равномерно растекаясь вокруг:
— Прелестно... Смертные будут искать то, что даст им силы жить и не ощущать внутреннюю пустоту. Но конец предрешен. Они все умрут. Все их желания обратятся в гниль, как и их плоть. К несчастью, вы же лишены такой возможности. Вы обречены слоняться из века в век, наблюдать смерть и скорбь, наблюдать циклы бесконечных мук. Наблюдать и не иметь возможности что-либо сделать. Бессмертие — не меньшее проклятие, чем конечность бытия. Мое естество это знает наверняка.
— Какая глупость! — фыркнула женщина. — Нашли чем заниматься, дуралеи. — Ее высокий, чуть хриплый голос мог быть приятным, если бы очистился от ноток истерии и крикливости. — Нам нужно убить божество, а не организовывать «бюро». Нет ничего лучше кровавой жертвы... Сотня младенцев, отнятых от груди матерей... Да! Умоемся в их крови, она даст нам новые силы, новые...
— Угомонись, Эрида, — сказал худой. — От кровавых жертвоприношений толку меньше, чем от либерализма. Кацита... — лицо его на один миг приняло удрученный и презрительный вид, — Божество Безумия нельзя одолеть его же методами.
— Бла-бла-бла-бла! — ответила Эрида. — Все может быть побеждено подобным. Только подобное должно быть сильнее. Поэтому предлагаю: преисполниться Безумием, устроить массакр…
— Эрида, — худой посмотрел на нее своим повелительным взглядом, та сделала «бла-бла», но перечить не решилась. — Так-то лучше.
Он вышел вперед, обернулся к соратникам. Обвел их чуть пафосным, чуть добрым взором. Он чувствовал, что они подавлены. Как и он. Он чувствовал, что они разочарованы в самих себе. Как и он. Он чувствовал, что им больно, обидно. Как и ему. Даже в какой-то мере и тень чувствовала своим естеством подобное. Они проиграли. Им пришлось отступить. В последний момент, когда они могли покончить со своими демонами, с общим злом, они пали. Они проиграли. Бежали, чтобы прийти потом. Бежали, чтобы набраться сил, чтобы ослабить Безумие. Чтобы... чтобы смириться с собственной слабостью, с собственными грехами. — Мы проиграли Безумию, мы отступили перед ним. Это скверно. Но нас оно не поглотило. Значит, у нас появился шанс. И мы им воспользуемся. Серый район — гигантская, но незаметная часть магократии Кацита, расположенная в одной из самых удаленных планетарных систем. Почва здесь мертва, пресной воды мало, растительности нет, скота нет. Район полностью зависим от портальных поставок с других планет, которыми заведуют преступники крупные. Преступники же малые живут за счет красильщиков, дубильщиков, пошивщиков, ткачей и прочих здешних ремесленников. Процветают различные секты, плодятся гадкие моры. Здесь нет представителей инопланетных рас — их используют на других производствах, там, где они показывают большую эффективность, чем люди. Поэтому они — люди — здесь в самом отчаянном положении, в самом скверном месте. Месте, где нет проблеска внутренней силы, места, где нет образца внутреннего благородства. Места, где нет возможности дать бой безумию внутреннему и Безумию внешнему. Безумие неизлечимо... — худой вспомнил нечто, что тут же прогнал. — Это прискорбно, но это данность. Как бы мы ни извернулись, Безумие нам искоренить не под силу. Но ослабить его, воспользоваться случаем, и... убить Кацита — нам под силу. И именно это мы сделаем. Реализация нашего плана требует многих десятилетий, если не столетий. Но это время у нас есть. Мы покажем тем, кто не знает мира без боли, без страдания, без идиотизма, что есть другой мир. Светлее, добрее, разумнее. Мы посеем и взрастим в людях это зерно, которое они передадут всем вокруг себя и, что более важно, своим потомкам, а те — своим…
Испуганный худощавый парень приближался к ним. Он с трудом плелся, широкие глаза горели ужасом, слюна непроизвольно текла из приоткрытого рта. Из одежды на нем были только окислившиеся браслеты и бинты. Худой же продолжал:
— Мы — бессмертные, нам некуда спешить. У нас есть время творить. Из сутулых — гордых. Из дураков — разумных. Из подлых — образцовых. И мы сотворим! Объявляю, что наше Бюро добрых дел открыто. Прошу внутрь, — он отошел вбок, чтобы пропустить спутников. Но тут голос подал парень.
— Ей-ей! — надрывно выдавил приближающийся из узкой груди. Худой и его спутники повернулись на обращенный к ним звук. — Вы не местные, прошу... Помогите мне... Мне не у кого просить помощи... Здесь у всех беда... Здесь всем наплевать друг на друга... И это еще не самое удшее...
— Тише, тише, — мягко прервал его худой, осторожно приблизившись. — Теперь вы в безопасности. Это наша работа — помогать несчастным. Помогать тем, кто в беде. Идите за мной.
— К-куда? В этот заколоченный дом?
— Да. Мы... приобрели его совсем недавно. Снаружи успели повесить только вывеску. А внутрь — закончили заносить мебель. Неназванный, — он обратился к пятнистому гиганту, — покажи ему. — Гигант открыл дверь и со щелканьем зажег внутри свет. Там стояли новенькие и мягкие кресла, диваны, циклопических габаритов стол.
— Это... это магия?.. Э-э, вернее, изгузздво? Вы — калы?
— Нет, это всего лишь технология.
— Технология? Это что такое? Какая-то разновидность изгузздва?
— Почти. Пройдемте?
— П-пожалуй.
Все вошли, уселись. Худой сел прямо, расположил руки на подлокотниках, поставил оружие подле себя на пол. Неназванный откинулся на спинку, заложил руки за голову, блестя гладкими подмышками. Эрида легла спиной на диван, выгнулась, согнула колени. Тень повисла под потолком, несколько в отдалении. Парень неуверенно встал в дверном проеме.
— Садитесь, — сказал худой и указал на одно из свободных кресел.
— М-можно?
— А что, хочешь ко мне прилечь? — с оскалом спросила Эрида.
— Не слушайте ее, садитесь. — Просящий помощи неуверенно подошел к креслу. Оно стояло и собиралось напасть на несчастного. Он вздохнул, повернулся к нему спиной. Зажмурился. Вздохнул. Вздохнул еще раз. Нерешительность, сомнение охватило его. Столько лет он не сидел на столь удобной и роскошной мебели. Столько лет он не ощущал мягкость чистой ткани. Его сломали, превратили в незнамо кого. Соблазнили… Нет, соблазнился. Посчитал себя знатоком, мастером. Человеком, которого нельзя обмануть. И что в итоге? Столько лет он прожил во мраке, столько лет его терзали из-за этого...
Раздался очень низкий голос. Парень пробудился от воспоминаний.
— Прелестно... Смертный устроил дешевый ритуал. Он чувствует важность момента. Но когда наступит конец, он, быть может, о нем и не вспомнит.
— Ангел, тихо. А вы — успокойтесь… Успокаивайтесь. Садитесь. Когда почувствуете, что готовы, расскажите, что случилось. А мы вам поможем.
— К несчастью, — прошептал Неназванный, — никто не в силах помочь мне обрести покой.
— Орошо. — Парень собрался с духом и резко погрузил исстрадавшийся зад в мягкую перину. Трогательная слеза медленно стекла по щеке и упала на темно-зеленую обивку. Поерзал, посопел, начал: — Я сбежал от своих похитителей. Однако я не помню, когда и как случилось мое похищение. Помню только, что несколько лет назад на меня внезапно обрушилась тупая боль, — он почесал затылок, — и чернота. После этого — все будто в мороке. Я то пробуждался, то забывался. Двигаться не мог. Думать тоже. Спал без сновидений. Но в редкие моменты тягучего бодрствования я наблюдал одну и ту же гадкую картину: в темноте и духоте стояли уродливые дети, уродливые женщины, уродливые мужчины, уродливые старики… Вопли ужаса и восхищения вылетали из глоток этих зрителей. Они восторженно глазурили то на меня, то на невероятно гибкую женщину, что отплясывала дикие танцы, стоя передо мной. Это длилось целую вечность. Когда же… таинство кончалось, эта женщина… такая же уродливая, как и прочие… Она… она подходила ко мне, хватала за подбородок и, раскрывая рот, засыпала в меня горький порошок. Но сегодня… Сегодня я пробудился окончательно. Почему — не знаю. Я мог ворочать головой, пытаться двигать затекшими членами. К несчастью, я пробудился во время таинства. Причиной пробуждения стало: «Он зашевелился!» — сказанное гадким в своей писклявости голоском. Именно он прорезал мятежную и бесконечную тьму моего морока. В мои уши будто вонзили по тончайшему клинку. «Зашевелился! Зашевелился! Он зашевелился!» — так вторил голоску ор, заискивающий, неискренний, восторженный. Раньше я тоже слышал их голоса, но всегда… каким-то общим гулом, фоном. Но не сегодня. Сегодня я слышал каждую фразу, брошенную к моим ногам. Они наперебой болтали о небылицах, просили ниспослать или невозможную благодать, или разрешить настолько простые, житейские вещи, что мне стало не по себе... как-то зловеще. Тогда-то я и проснулся окончательно. Это… Все это было еще гаже, чем я мог себе вообразить. Только представьте. Красноватый полумрак, освещаемый коптящими свечами. Я, сидящий на грязном и замызганном пьедестале. Доски, торчащие во все стороны и обмотанные у основания испачканными тряпками, черными побрякушками. Толпа, сплошь состоящая из отталкивающих магосовершенцев. Некоторые прирастили себе лишние руки, некоторые — ноги. Была парочка двухголовых. Одна семейная чета передвинула череп на грудную клетку. И тут я обронил взор на пляшущую около меня жрицу. Меня скрутило, мне не хотелось видеть ее кривляния. Но я не мог отвернуться. Ее невозможные движения заворожили меня. Она выкручивала свои суставы, складывалась пополам. Обматывала себя всеми членами своего тела, растягивала шею, обматывая вокруг нее ступни. Под конец она затряслась, начала прерывисто и глубоко стонать. И вдруг — тишина. Кульминация. Она воздела кулак вверх и, продолжив дрожать, породила ответ на каждый заданный вопрос. Отвечала она, прикрываясь волей Спящего божка. Не сразу я понял, что Спящий божок — это моя измученная персона. От изумления я обомлел. И это заметили. Иронично, но именно пробудивший меня голосок прокричал: «Йа-а-а-а-а!!». Крикуна пытались образумить, заткнуть, но крикун отчаянно продолжал вопить сквозь слезы, сквозь душевную боль. «Какой же он теперь Спящий божок, ежели глазурит, рот разевает, а? А?! А-а-а-а-а?!» Началась ругань, суматоха. Три сильные руки схватили меня и понесли по коридору, где сплошь и рядом были разбросаны вздувшиеся банки. Разорванный голос несущего бил меня: «Звездный… Звездный! Ты никакой не «Спящий божок», ты — мусор. А мусору…» — он открыл обитую ржой дверь и пнул меня в копчик. От такого удара я отлетел на несколько метров и упал на подвернувшегося нищего. Он отпихнул меня и, истерично смеясь, убежал прочь. Выкинувший меня же не думал останавливать брань: «А мусору — не место в нашем обиталище. Убирайся прочь, зверолюб, проклятущий цак! Радуйся, что я не пустил тебя на суп, пр-р-роклятущий цак! Исчезай. Исчезай!» И ушел. А я кое-как оперся о какую-то стену, поднялся на ноги с превеликим трудом и побрел, просящий помощи. Но все меня не замечали. Весь местный народишко, вся эта грязнота плевать на меня хотела. Все только сторонились меня, пытались спрятаться, избежать меня. Избежать меня… — кончил.
— Как вас зовут?
— Аккорд Миксолид.
— Так какая помощь вам нужна, Аккорд Миксолид?
— Как это — какая?
— Ты на жизнь жаловался, дуралей, — Эрида села на диване, угрожающе нагнувшись вперед, — а не просил что-либо. Ни в начале, ни в середине, ни в конце. И как-то ты хорошо говорить умеешь. Зачем ты сюда пришел? Не к нам, а к Слушающим движущегося? А?
— Это… это возмутительно! — парень надулся, обратился к худому. — Почему я должен слушать эти обвинения, эти оскорбления? Я пришел за помощью, а не получать в свое направление оскорбление! Зачем вы терзаете меня вопросами? Лучше помогите!
— Что есть вопрос? — Неназванный сложил руки замком. Голос приобрел нотки загадочности, глаза прикрылись.
— Эм? — просящий помощи картинно, но искренне поднял брови.
— Я говорю: что есть вопрос? Банальное желание узнать какую-либо информацию посредством определенного порядка слов и интонаций? Попытка применить манипуляцию и вызвать нужные эмоции, использовав те же речевые и интонационные средства? Или вопрос — не более чем самоцель, трюк, способный придать важности чему угодно? Мне не хочется разбираться, какой вопрос ты задал. Я хочу узнать, какой ответ ты рассчитываешь получить. Очевидно, что ответ, нужный тебе. Но нужен ли такой ответ Ахерону, или мне, или Эриде, или Ангелу? И это единственный вопрос, который я задам: что скрывается за твоими вопросами? Ты не посмеешь ответить, ты напуган. Ты думал, что самый умный. Что самый разумистый. Что способен обратить все в свою пользу одними нужными словами. Можешь соглашаться, можешь отнекиваться. Это не имеет никакого значения. А теперь ответь: чем мы можем тебе помочь? Мы здесь именно для этого — давать надежду, помогать разрешать трудности, которые кажутся неразрешимыми… — Ахерон прервал соратника стоячим указательным пальцем.
— Нас не интересует ложь, нас не интересует правда. До тех пор, пока они не вредят истине, не выворачивают ее наизнанку, не подменяют собой друг друга. До тех пор, пока ложь и правда не скрывают отсутствие раскаяния. Пока они не покрывают злую, животную, безумную часть человеческого естества. Быть может, вам проще лгать, чем говорить откровенно. Быть может, вам стыдно. Быть может, вы слабы волей. Не важно. Не всякий способен на искренность. Искренность тяжела и требует чуткости. Порой ее не поднять, порой ее не понять, а порой — не увидеть. Нам нет дела до мелочных «политических» рокировок. Нам это просто не интересно. Мы этим пресытились. Пресытились, как никто другой. Поэтому говорите: в какой помощи вы нуждаетесь.
— Мне… мне… Мне требуется ночлег и защита. Слушающие движущегося не отпускают своих «божков».
***
Два часа спустя.
— Эй, пятнистый, — Эрида окрикнула соратника, отодрав доску от оконной рамы.
— Чего тебе? — недовольно спросил Неназванный и продолжил сооружать порог. Он работал быстро, яростно, точно.
— Да так, ничего, — она небрежно откинула доску на тротуар. Это был пятый гулкий удар. — Эй, шнырь, не трожь доску! — Появившийся из бездны переулков горбатый нищий выпрямился и смылся. — Дуралей, все-таки стащил! — Эрида сплюнула достойных размеров сгусток слюны. — Ах да, пятнистый, — голой кожей женщина облокотилась на торчащие гвозди, засунув руки под набедренную повязку. Гвозди же скрипнули, но поддались и выдавились. Где-то в доме послышалось падение металлического. — Зачем ты увязался за Ахероном?
— За общением пытаешь скрыть лень?
— Какой ты въедливый!.. Но в целом — да.
— Если это единственная причина, то продолжай избавляться от досок. У тебя хорошо получается.
— Нашел, чем меня хвалить, пятнистый. — Она взглянула на далекие, подернутые туманом небоскребы. Она была зла. Ей не хотелось заниматься этой ерундой. Она жаждала творить бесчинства, калечить и убивать. А не отрывать иссохшие доски. — Мне эта дрянь не нравится. Я лучше просто постою. И посмотрю на тебя. Нет ничего лучше лени. Но вдвойне хороша лень, окруженная чужой работой. Так зачем ты увязался за Ахероном?
— Если вдвойне лень хороша, окруженная чужой работой, то трижды хороша, если лентяй отвлекает работягу.
— Такая лень бесценна, пятнистый. Такая лень бесценна…
— Займись уже делом.
— Знаешь, а я ведь хочу ударить тебя по лицу. Ногой, со всей силы. Хочу погрузить свои кости, обмотанные мясом и кожей, тебе в черепушку. Сделать месивом твой нос, выбить тебе зубы, раздавить твои глаза. Продавить голову до самого позвоночного столба. А затем медленно, слышишь, ме-е-е-едленно смещать твои межпозвоночные диски, сжимая их между пальцев. Однако я в который раз спрошу: зачем ты увязался за Ахероном?
— По той же причине, что и ты.
— Что ты знаешь о моих причинах, несчастный?! — паническая злоба исказила ее лицо, хищный нос затрепетал, готовясь клюнуть и оторвать ломоть мяса. Лимонные глаза были готовы сверлить недра.
— «Несчастный»? Не думал, что ты знаешь это слово, Эрида. Но раз ты его знаешь, значит, знаешь и что такое «обреченность», что такое «отчаяние», что такое «бессмысленность». Эрида, не так ли? — он воззрился на нее странным взглядом и вернулся к работе.
Эрида задумалась. Она не знала, как трактовать этот взгляд. Презрение? Не похоже. Он никого не презирает. Даже ее. В этом он подобен Ахерону. Такой же треклятый образец благодетели, от которого кишки сворачиваются и просят очиститься. Быть может, издевка? Очень похоже на издевку. Очень. Но нет. В его взгляде не было злобы, не было… не было темноты. Он обратил свой взор на нее не с целью унизить, навредить. Тогда с какой целью. С какой? Точно! Он хочет ее помучить! Страдает сам, поэтому несет страдание другим. Но не напрямую. Чтобы не заподозрили, чтобы не догадались. Но она — Эрида — догадалась. Не такой уж и загадочный, продуманный, ведь она поняла его взгляд. И она ответит ему тем же. Но лучше словами. Ей нравится, как звучит голос ее связок, когда она ими работает. Когда дает в них злость, и они начинают хрипеть и клокотать, клокотать и хрипеть…
— Ей-ей. — Трое уродливых мутантов, одетых в мешковину, стояли гуськом. У первого две лишние руки росли из лопаток. Второй имел четыре глаза и два носа. Третий удостоился десятка лишних пальцев. Все были усеяны волдырями.
— Что вам нужно? — Неназванный отложил молоток, выпрямился и подошел к группе.
— А ради разговора со мной даже стучать не перестал… — Эрида сплюнула еще раз, но ответа не было.
Заглавный мутант, доходивший гиганту до груди, задрал голову, оголив болезно-желтую шею:
— Я брат Бахъ, это, — он указал на второго, — брат Вивальдино, а это, — он указал на третьего, — брат Гэйдель. Мы скромные служители второго ранга в учении Слушающих движущегося. У нас есть все основания подозревать, что наш спящий божок скрывается в этом доме. Отнекиваться, юлить и грешить против истины бессмысленно. Наши основания железны, как вера. А вера наша непоколебима. Это вне сомнений.
— Вы здесь, чтобы говорить или брать силой?
— Мы отим одного — жить по заветам спящего божка. Что бы он ни приказал, все будет исполнено. Можете быть уверены, мы здесь не для того, чтобы умерщвлять. Умерщвление не главное в нашем учении. Однако ж это не значит, что мы не готовы умереть за веру или, в случае провала переговоров, забрать нашего спящего божка силой. С кем мы можем это обсудить?
— Со мной.
— А вы кто?
— Тот, с кем вы будете говорить. И когда вы будете достаточно убедительны, я пропущу вас поговорить с тем, за кем будет последнее слово.
— Что ж… — брат Бахъ осмотрел гиганта еще раз, пристальнее. — Вы производите впечатление разумного… человека. Мы будем говорить сначала с вами. Но как к вам обращаться?
— Неназванный.
— Неназванный? Хм, редкое, даже единичное имя. Я очу вам кое-что показать, Неназванный, только не дергайтесь. Я не собираюсь причинять вред ни вам, ни ей. Только показать серьезность наших намерений.
— Бла-бла-бла-бла!..
Брат Бахъ извлек нож с темно-зеленым и кривым лезвием. За ним последовали остальные братья.
— Это — ритуальный нож из кости неопитекантропа. Рукоять сделана из меди, обмотка — из кожи с черепа жеребенка. Его значение в нашем учении — символ решимости. Взирайте! — брат Бахъ отсек себе указательный палец, не поморщился, не зажмурился. Хлынула кровь. Брат Вивальдино и брат Гэйдель подступили к отрубленному пальцу и сотворили то же самое с собой. — Это больно. Но боль — ничто. Важна только воля спящего божка. Наши раны горят и кровят, Неназванный, у нас не более десяти минут. Так что начнем. Что вы еще хотите услышать от нас, чтобы мы могли обсудить освобождение спящего божка? Или мы и так достаточно убедительны? — Гигант не ответил — он сел на корточки, издал трагичное и протяжное «Эх-х-х». Поднял из алой вязкой лужи три пальца, еще теплых, еще кровоточивых.
— Дай мне изувеченную руку, брат Бахъ. Смелее, смелее. — Тот не давался. — Ха, ты так легко отвергаешь себя во имя спящего божка, но при этом боишься довериться человеку, который тебя даже не помышляет бить? Скажу еще раз: дай мне изувеченную руку.
— Зачем мне это делать?
— Я уважил твое право изувечить себя. Я уважил твое право быть открытым. Так что я прошу того же — уважь мое право исцелить тебя. Уважь мое право говорить столько, сколько мне покажется нужным. Умереть от потери крови ты успеешь всегда. Всегда. Но всегда ли у тебя будет возможность поговорить со мной? Давай руку, брат Бахъ.
Последователь учения нехотя протянул побледневшую руку. Неназванный приставил палец к ране. Розовые искорки облепили рану. Процесс заживления начался.
— Йа-а-а-а! Какая боль! Я не могу ее стерпеть! Мою руку будто разрезают, медленно, с умышлением помучить! Но ради спящего божка… ради него я вытерплю это!
— Запомни это ощущение, брат Бахъ. Пусть оно послужит тебе уроком — вредить, рубить, разрушать всегда проще, чем восстанавливать. Разрушению проще найти оправдание, чем восстановлению. Тебе не было нужды отсекать свою конечность, но ты сделал это. Это убедительно, безусловно. Но зачем себя уродовать, если можно обойтись и без этого? Неужели ты думал, что это произведет на меня впечатление? Слепое желание наносить повреждения — не то, что может убедить меня в чем-либо. Для меня это ничем не отличается от извращения. Тем более, для Ахерона — моего соратника, который всем здесь заведует.
— Так почему… почему вы продолжили вести беседу? Почему не попытались прогнать, не попытались напасть? Почему решили помочь?
— Предложение помощи — проверка. Я соблюл твои условия, и от тебя ждал того же. Только это могло убедить меня, что вас стоит выслушать. — Розовые искорки исчезли. — Все, палец привит. Извини за боль — магия жизни способна почти на все, но болезненна. Она ускоряет восстановление тканей и моторных функций почти в сотню раз. Не используй я вместе с ней магию химии, твое сердце разорвалось бы на лоскуты от боли.
— А-а-а-ах… Йа-а-ах… С-с-с… С-с-спасибо, Неназванный.
— Могу я исцелить тебя, брат Вивальдино? А тебя, брат Гэйдель?
Белый, как бумага, брат Вивальдино издал несогласный стон.
— Брат Бахъ, в нашем учении нет ни слова о праве восстанавливать утерянные члены в ходе ритуального убеждения. Мне кажется, что вы совершили святотатство. А теперь пытаетесь склонить меня стать отступником. Я не знаю, как мне поступить, но вера в наше учение не позволяет мне сомневаться. Уберите это! — Он схватил свой палец и выбросил его прочь. Бросок отнял у него оставшиеся силы — брат Вивальдино пошатнулся и рухнул в собственную кровь. — У меня нет права толковать учение. Лучше я умру, чем позволю себе неверно понять учение. Лучше… лучше смерть, чем… отступничество…
— Брат Вивальдино… — Брат Бахъ и шатающийся брат Гэйдель встали на колени перед потерявшим сознание.
— Подвиньтесь, оба. — Неназванный нагнулся и выстрелил направленным лучом мороза в рану. Та замерзла.
— Ах... — простонал брат Вивальдино.
— Видно, он поэт. Всего-то потерял сознание, а уже мнит себя мучеником.
— Что… что вы с ним сделали?! — Измученный брат Гэйдель попытался подняться, но не смог. — Вы… вы нарушили его волю! Как вы можете говорить о взаимном уважении, если ослушались… если ослушались его мольбы? Мы… мы не можем иметь с вами дел… остается… остается только одно…
— Не говори, брат Гэйдель. Не трать силы. Я просто не позволил ему умереть. Я его не исцелял. Я не сжег рану, не зарастил ее — ты можешь разбить лед, можешь позволить своему собрату лишиться последних соков организма, что умертвит его. Давай, сделай это, если хочешь. Лед не лечит, только замораживает. Его кровь продолжает приливать к ране, но выливаться не успевает.
— То есть… то есть… вы сделали так, как он хотел? Но почему? Мы пришли требовать нашего спящего божка обратно. Мы пришли соперничать, отбирать… Почему вы не позволяете нам умереть? Боитесь, что наша смерть приведет сюда других… других братьев, чья забота — битва?
— Сначала я заморожу твою рану, потом дам ответ. — Вновь блеснул тонкий поток мороза. — Готово, — гигант выпрямился. — А теперь слушай. И ты, брат Бахъ. И ты, брат Вивальдино, если еще способен слышать. Смерть… встретит каждый. От нее… от нее никто не убежит. Она поставит точку всему: вашим мечтам, вашим идеалам, вашим мотивам, вашим знаниям, вашим привязанностям. А без всего этого, кем вы будете? Посмертия нет. Я там был. Неоднократно. И вот что я скажу. Последний миг вашего угасающего сознания — именно этот миг и будет вашим посмертием. О чем подумаете, то и будет вашим раем. Вашим адом. Какое чувство захотите вспомнить, с тем и сольетесь в могильной вечности. Поэтому не стоит близиться к этому мигу самостоятельно. Думать вы можете и сейчас. Вот и думайте. Чувствовать можете и сейчас. Вот и чувствуйте. Жить можете только сейчас. Вот и живите. Не играйте в героев, ведь ваш героизм — потеха, не более. Вы хотели видеть Ахерона? Эрида, позови его.
— «Эрида, позови». «Эрида, уймись». «Эрида, нельзя высасывать глазные яблоки»… Ни одного слова поддержки, ни одного… — неудовлетворение скрылось за дверью. Затем появилось снова, но с Ахероном.
Худой, несколько холодный Ахерон встал напротив последователей.
— Что вам нужно? — Брат Бахъ ответил:
— Мы пришли вернуть спящего божка. Однако все изменилось. Многое из услышанного заставило нас почувствовать сомнение, отчаяние. Сейчас мы не способны выполнить миссию, возложенную на нас. Мы боимся сделать что-то неправильно, подумать о чем-то, о чем нам думать запрещено. Прошу, Ахерон, поймите нас — мы скромные служители второго ранга. Думать, исходить из сложившейся ситуации — не наша задача. Мы…
— Мы призовем нашу настоятельницу — старшую сестру Стараделлу… — сказал очнувшийся брат Вивальдино.
— Паршивец-дерможуй! — подала голос Эрида. — Это что за фокусы? Вы что задумали, а?
— Мы ничего не задумали… В случае неразрешимых трудностей нам приказано открыть портал… и призвать старшую сестру Стараделлу. Только в ее компетенции думать. Вы, — он указал замороженной кистью на соратников, — не смейте подходить ко мне. Я верен движущемуся!! — Он испустил вопль. Что-то хрустнуло на зубах.
— Не может быть… — Ахерон схватил Неназванного и отпрыгнул к дому. В тот же момент мясокостные ошметки, кровища, раскрошенные зубы, кусочки мозгов фонтаном брызнули во все стороны. Это все, что осталось от головы брата Вивальдино, на месте которой образовался синий центробежный портал.
Из воронки высунулась когтистая рука, покрытая орнаментом из причудливых шрамов. Вслед за рукой, из портала вышла высокая и неприятной наружности старшая сестра Стараделла, обтянутая в ризу. Она презрительно фыркнула, взглянув на Ахерона и Неназванного. Затем, не поворнув головы, спросила у брата Баха:
— Зачем стоило тревожить меня? Не в силах справиться с этими… праздными и недостойными верзилами? Ваша цель проста: потребуй спящего божка. Отдадут — орошо, Не отдадут — отнять. Если умрете — придут другие. Объясняйся.
— Дело в том… дело в том, что в оде беседы…
— Какой беседы?
— Которая предшествует отнятию…
— Дур-р-рак! С недостойными не может быть бесед. Требуешь — и больше ничего.
— Да, старшая сестра Стараделла…
— И?
— Мы не можем отнять спящего божка…
— Что?! Ваша вера слаба, а мышцы одрябли?
— Н-нет.
— Так вперед, зверолюбы, убейте их!
— Мы… мы не смеем.
— И почему же, э?
— Видите ли, старшая сестра, общение с этими людьми посеяло в нас смятение, сомнение. Мы никогда не встречали таких… таких личностей. Они… они нечто странное и страшное, но благое и…
— Закрой свой плесневый рот, отступник! А ты, удой, который стоит впереди остальных, что скажешь? И подумай над своими словами — ведь они стоят жизни. И твоей, и твоего сброда.
— Мне нет дела до ваших оскорблений и до ваших бахвальств, женщина. Я вышел для диалога, а получил нацеленный в меня плевок. Радуйтесь, что он пролетел мимо. Ваш статус для меня — пустота, регалии — выдумки идиотов. Я вижу вашу гнилую суть, презренную, хилую, недостойную. Вы сыпете угрозами, зная, что вам нечего бояться. Ваша секта-уродопокленцев разрослась. У вас есть влияние, у вас есть личные войска. Но разума и чувства самосохранения нет. Вы пришли в убежище, где я и мои соратники безвозмездно даем надежду и кров всякому отчаявшемуся, всякому отверженному. Вы пришли в мой дом, вы смеете мне угрожать. Таких, как вы, я потрошил на органы, спасая умирающих, или отправлял на гиблые предприятия, чтобы вернуть, так сказать, общественный должок. Однако я всегда давал второй шанс. Всякому преступнику, всякому отступнику. Некоторые пользовались этим шансом и становились достойными членами людского сообщества. Другие… судьба других была незавидна. Поэтому извинитесь, и я сменю тон.
— А иначе?
— Вышвырну вас прочь.
— Ха-ха! Вышвырнешь? Меня? Ты всегда такой идиот, или встреча со жрицей спящего божка повлияла на твои мозги? Это ты исчезнешь. Сегодня. Сейчас. И без шансов! — Она провернула голову вокруг своей оси, затем изогнула шею и достала лбом до ребер. Раздался хруст костей. Заложила руки за спину и завязала их узлом. — Устала я плясать перед глазурящими идиотами. Устала перед ними трусить задом и передом. Пора встряхнуться и вспомнить, почему я стала старшей сестрой!
Старшая сестра взмыла прыжком, приземлилась на плечи, сомкнула пальцы рук меж собой в плотный клубок и запустила эту ручную булаву в голову Неназванного. Снаряд просвистел и влетел в челюсть гиганта. Тот стоически принял неожиданный и мощный удар. Он не разрешал чувствовать себе боль. Не разрешал — и не чувствовал. Но вражеские пальцы глубоко проникли вглубь его черепа. Суставы вылетели, челюсть с трудом удерживалась только на волокнах кожи. В тот же миг ноги Стараделлы обернулись трехглавыми змеями — из каждой пасти выросли острые зубы, с них стекал густой желтоватый яд. Падая на камень, он разъедал его, шипя.
— Эрида, живо в дом! Защищай Аккорда, — скомандовал Ахерон, выхватив блестящую саблю из ножен. Тут же на худого накинулись змеи, чьи тела, казалось, удлинились на несколько метров. Яд сжигал кожу на запястьях. Пар и вонь поднимались к небу
— Ну уж нет. Я лучше погляжу, как двое бессмертных получают…
— Безумная чертовка! — Раздался хлопок. Старшая сестра заметила только, как сабля отчетливо исчезла и проявилась вновь, словно удар уже свершился. А затем — вскрикнула и отдернула змей. Одна вернулась и бросилась в новую атаку, вторая же упала подле Ахерона и обратно превратилась в ногу, пытающуюся будто уползти к хозяйскому телу.
Тем временем Неназванный, все еще представляющий своим лицом препятствие для булавы, вцепился пятнистыми руками в тяжелый снаряд и выпустил волну магического огня. Оранжевые искры полетели во все стороны. С кличем он усилил напор. Из пальцев потекли струйки лавы, которые тут же сожгли руки гиганта. Завоняло паленым мясом. Однако Стараделла не получила урона — кистень все также стремился додавить голову, раздавить ее. Стремился, но пока еще сдерживался обгоревшими костями, на которых уже начало восстанавливаться мясо. Регенерация человеческого тела поразительна, тела человека обреченного же — невероятна.
Уцелевшая змея бросилась в новую атаку. Она могла быть самоубийственной, но старшие сестры — не простые послушники. Как всякое начальство, они умеют подстраивать действия окружающих под себя. Стараделла не была исключением. Она смекнула сразу, что сила изогнутого клинка — в скорости или самого оружия, или его владельца. Или обоих. Опасность исходит от скорости, ни от чего более. Ей еще не доводилось видеть зачарованного оружия в деле, поэтому она не распознала его опасность. Но эта досадная ошибка не повториться. Она не позволит ей повториться.
Змеиный яд сменил цвет, став темно-синим. Рептильные головы сделали единый залп вязкой, но невероятно быстрой жидкостью. Ахерон был ловок и проворен, но даже он не был способен ни увернуться, ни успеть защититься от коварной атаки. Яд достиг его, разлился по поверхности тела и тут же затвердел, сковав худого. Руки и ноги его лишись возможности двигаться. Он напряг всю свою мускулатуру, которая не могла поместиться в таком тонком теле, но плотный слой фиолетового клея не давался. Он был прочнее титана. Чтобы его разрушить, требуется время. Пара минут, не более. Но этого времени нет. Трехглавая змея рывком напала в очередной раз. Хищные пасти злорадно распахнулись, вертикальные зрачки расширились. До жрицы донесся тихий щелчок.
«Несколько столетий я не видел подобного использования магии жизни», — подумал Неназванный. «И такой силы у простого смертного. Это неспроста. Видно, рождение божества Безумия усилило колдунов. Люди сильны, но не настолько. Только единицы способны на такое. И эти единицы — всегда на вершине пищевой цепи. А не странноватые жрецы крупной, но локальной секты. Секты, которая не в силах даже выйти за пределы одного района-планеты». Тут гигант понял, что думает не о том, о чем думать ему следует. Руки закончили восстановление. Это неприятно и гадко, но необходимо — без нервных окончаний в подушечках пальцев он не может использовать магию, или презрительно на современном диалекте — Изгузздво. Во всяком случае, в этой вселенной. Но почему магия не сработала в первый раз? Неужели ее силы таковы, что жрица-вражина способна излечивать себя в тот же миг, как получает повреждение? Но как Ахерон смог отрубить ей конечность, ведь клинок должен был застрять внутри тела или вовсе отскочить, как это происходит с Эридой? Она имеет иммунитет к магии? Однако это невозможно: невосприимчивое к магии существо само использовать магию не может, как Ахерон. Да что с ней такое? Придется положиться на самый древний способ размышления — на грубую силу.
За тихим щелчком последовало непредвиденное — рукоять сабли раздвинулась на пару метров и сделала оружие бердышом, что пронзил тело змеи. Воспользовавшись моментом, Ахерон пропустил через оружие электрический заряд. Змея обуглилась, жрица только опалилась. У худого появилось секунд десять, чтобы избавиться от пут.
Так же появилось это время и у Неназванного. Гигант резко отпустил руки, отчего булава прошла оставшийся путь по касательной, выбив несколько зубов. Но зубы есть пустяки — подобрал их с земли, вставил обратно в ранки — и все, снова вросли в череп. Но зубы будем собирать потом. Неназванный засунул руку во второй справа подсумок и вынул небольшой нож без гарды, блестящий, будто алмаз, но непроглядно черный. «Всеразрезающий кинжал способен резать как мрамор, так и помидоры. И срез всегда будет одинаковым… Идеальная заточка, идеальная и вечная». Гигант прицелился, замахнулся. И схватился за горло. В него воткнулись несколько острейших невидимых снарядов. Они пробили трахею и раздробили позвоночник. «Проклятье!.. Опять…» С воздухом и кровью из тела гиганта вытекла жизнь. «Никогда не думал окочуриться от залпа ногтей». Он повалился на землю, разноцветные глаза его закатились, показывая всему миру грязноватый белок. Уже помертвевшими пальцами он продолжал сжимать Всеразрезающий кинжал. Но вскоре ослабла и эта хватка.
Ахерон же успел высвободить только одну руку. Но и этого было достаточно. Он вернул свое оружие в состояние сабли и рубанул по гадкому яду.
— Ха-ха-ха, глупый! — Старшая сестра Стараделла встала на руки и переместила голову на живот. — Мой яд не только прочен, как воля наивного послушника, но и липок, подобно заразной проститутке. Теперь ты не сможешь двинуться. Проси прощения, жалкая выскочка, и я, быть может, убью тебя быстро. А может, и нет. Очу посмотреть, знаешь ли, насколько ты будешь убедительным, чтобы удостоиться быстрого конца. У меня ведь есть все права, чтобы казнить и мучительно убивать.
— У вас есть всего лишь одно право — понести наказание за свои преступления, которых к сегодняшнему дню скопилось немало. Эрида, давай!
— С какой стати, Длинный?
— Неужели тебе когда-либо требовались санкции, чтобы устроить бедлам?
— А знаешь, Зазнайка, ты прав. — Она не спеша вышла навстречу жрице. Ее лимонные глаза наполнились пламенем. И сама Эрида зарделась желтоватым огнем. — Ты даже не имеешь представления, с кем связалась, помойная тва-а-арь! И знаешь, что?
— Хэх, что? Пытаешь испугать меня грошовым сиянием?
— Несчастная, узри мощь изгнанного мироеда!
Эрида нанесла три удара.
Первый «Щуя!» порвал жрицу пополам.
Второй «Щуя!!» — проколол грудную клетку и вырвал сердце.
Третий «ЩУЙА!!» — раскрошил лоб и вынес на обозрение мозг.
Держа еще живую груду, Эрида сказала ей:
— Теперь слушай меня. У тебя еще есть шанс спастись. Пускай твои органы и предстали перед всеми, они все еще соединены с твоим организмом, так что жить ты будешь до тех пор, пока я «случайно» не сожму руки в кулак. Поэтому будь хорошей девочкой и не глупи. Рассоси свою фиолетовую дрянь, освободи Длинного. Живо!
Яд почернел и осыпался. С ним исчез и пламень Эриды.
Ахерон вложил саблю в ножны, подошел к Старшей сестре:
— Говорю в последний раз: оставьте человека в покое. Он под нашей защитой.
— Ороши из вас защитники, нет слов… Один помер, второй… второй сам ни на что не способен, третья — себе на уме. Я… Я не ошиблась. Вы и есть сброд. Шатающийся, праздный сброд… Ни на что не годный. Какие из вас защитники… Готовьтесь. Через час здесь будут психи… Они сотрут весь квартал. В назидание… При любом исходе… Умру я или нет. Сюда придут, здесь устроят бойню. Таков закон… Незачем бросать вызов Слушающим движущегося!..
— Ангел, сюда! — Тут же выплыла тень и образовалась возле худого. — Никто сюда не придет, Стараделла, никто. Это — Ангел энтропии. Одного его желания и одного его касания достаточно, чтобы полностью стереть любой биологический объект в этой вселенной. Что подразумевается под этим — полностью стереть? Все просто. Каждая частица вашего тела распадется на составные части и смешается с тканью бытия. Каждая частица информации о вас также претворится в космос. Все сделается таким образом, что вас никогда, нигде не было. Увы, вы не оставляете мне выбора…
***
Два часа спустя.
— Ага, Пятнистый, очнулся! — Эрида полубоком села на подлокотник кресла и свесила сдвинутые ноги на могучую грудь Неназванного.
— Слезь с меня! — он досадливо, но и мягко скинул ее.
— Бла-бла-бла…
— Проклятье, эх... Я снова вернулся в цикл… — Грусть овладела его рукой, его веками. Он со значением прикрыл глаза, протер лицо. Сколько это уже тянется? Почему его продолжают терзать? Он же искупил все свои грехи. Он заслужил покой! Он устал умирать и убивать! Видеть, как тают близкие, как седеют и рассыпаются в прах вчерашние младенцы. Как…
— Что ты там бубнишь, а?
— Что мучение мое вернулось… Тысячи лет… тысячи бремен… тысячи смертей… Так, — решительно прервал он ход мыслей, — Где Ахерон?
— Наверху, где ж еще.
— С просителем?
— Ты про того запуганного дуралея?
— Да, Эрида, я про него.
— Так он смотался.
— Как это — «смотался»?
— А вот так: взял себя одной рукой за шкирку, второй за задницу, скрутился в проволоку и червяком укатился. Сбежал он! Каким же образом еще сматываются дуралеи? Но это тебе виднее… А, он еще письмо оставил.
— Письмо? Хотя чего я удивляюсь. Я и не сомневался, что он знает грамоту. Но когда он успел?
— Что успел?
— Письмо написать. Где он нашел бумагу, чернила?
— А мне почем знать? Спроси у того, что наверху, — она тыкнула пальцем в потолок. — З-з-зараза, не дотянулась…
— Что было в письме?
— Дурь какая-то. Мне все равно.
— Ладно, спрошу у Ахерона. А сбежал-то он когда?
— Пока мы трепались с сектантами.
— Точно. Я вспомнил. Вот только… я не помню итога переговоров. Они прошли успешно?
— Да что ты так переживаешь из-за какого-то балабольства?..
— Успешно или нет? Отвечай!
— Ну, как сказать. Один труп, убитый портальной таблеткой. Один калека, отрезавший себе палец, один калека мозговой, которому ты палец привил…
— Портальная таблетка? Откуда у простых сектантов такие атрибуты…
— Меня это не касается.
— Согласен, но это пугает. Атаки сектантов нам ждать?
— Не-а.
— Почему?
— Я обо всем договорилась.
— А если серьезно?
— Ты что же, не веришь мне?
— Совершенно точно, не верю.
— Ну хорошо, хорошо. Ты договорился, Длинный шлифанул этот диалог до блеска. Все разошлись. Сектанты продолжили поиск.
— Как я был убит?
— А мне почем знать, а? Сам за собой следи. Хотя… Ты ж даже помереть не можешь, как следить-то за собой будешь…
— Странно, что я и сам не помню.
— Раз не помнишь, то и не надо.
— Память и нужда есть… — Низкий голос, болтающийся под потолком, тихонько сказал:
— Опять бессмертные занимаются ерундой. Опять.
Из всего мироздания только естество Ангела энтропии запомнило слова той, что продавала надежду ложную, и того, кто даровал ее, не имея к себе жалости.
Та, что продавала: Выбор… Ха-ха-хе-кхе-кхе… Кхе. У тебя его нет, выбора-то. Подчинись. Или умри. Не нужно тебе думать, удой, не нужно. Мы подумаем за тебя. Прими наше учение. Открой ему сердце. Стань частью чего-то большего. Наши двери открыты всем. Даже таким, как ты. Ты стойкий, ты могучий…
Тот, кто даровал: Оставьте свою лесть, женщина. Вы можете соблазнить человека, но не машину. Вы ничего не в силах дать и таракану, что уж говорить о человеке. Вы уродуете тела и разум в обмен на что? На волю сумасшедшего глашатая? Или на волю глашатая жадного? Быть может, вы не такие опасные, как Черные линзы или Серебряная пурга, но это не значит, что вы не разносите беспочвенную ненависть и Безумие. Мне тяжело наблюдать за вашими мучениями. Еще больнее мне осознавать, что вы будете стерты из анналов вселенной. Не для этого рождается человек. Не для совращения, не для того, чтобы совратиться. Увы. Увы… Ангел… Ангел… Эх, Ангел, сделай это… Прощайте, старшая сестра Стараделла, прощайте…
Тот, кто предвещает небытие, сделал это.
