Из писем Дениса Давыдова к А. А. Закревскому
26-го декабря 1821 г.
Любезный друг Арсений Андреевич. У нас очень поговаривают о войне с турками. Я боюсь, чтобы не подумали обо мне, что я хочу укрыться от войны чрез помещение себя на кавказскую линию. Почему прошу тебя, любезного и почтенного моего друга, не терять сего из вида и действовать по обстоятельствам. Отдаю на волю твою, куда меня бросить, на Кавказ или на Балканы: дело в том (что) я хочу, в мирное время избегнуть гусиного шага, а в военное, покоя и бездействия.
Сделай же дружбу, не спеши помещением меня на кавказскую линию, пощупай мнение обо мне, и употреби меня туда, где ты думаешь, что и мне и службе будет полезнее.
Жду решения судьбы моей с нетерпением. Правду тебе сказать, что мне очень прискорбно будет сидеть на Кубани, когда другие будут драться. Впрочем, делай, что ты хочешь, я так уверен в дружбе твоей, что ни спорить, ни прекословить не буду.
23-го декабря 1825 г., Москва
Сто лет как не имею от тебя ни слова, любезнейший друг Арсений Андреевич! Недавно писал к тебе и жду ответа. Пока скажу тебе, что я как солдат воскресил свои надежды. Царь (Николай Павлович) у нас молодой и молодец, авось ли будет какая-нибудь войнишка и мы поработаем верой и правдой. Эта мысль заставила меня представить желание вступить обратно в службу.
Говорят, что он чрезвычайно сведущ в военном искусстве, тем лучше. Будут победы и мы, старые инвалиды, душою и саблею поддержим его предприятия и Европа затрепещет! Уведомь, что ты делаешь? Не будешь ли сюда на коронацию? Куда бы я рад был с тобою увидеться, я совершенно оставил света, хотя живу в Москве, - все дома, да дома среди семьи моей; мальчишка старший подрастает и всякий день милее, маленький также поправляется; вот все мои новости.
Итак, прости, друг любезный, поцелуй ручки у милой Аграфены Федоровны и верь непоколебимой дружбе верного друга Дениса Давыдова.
30-го марта 1826 г.
Я не знаю как благодарить тебя, любезнейший друг Арсений Андреевич, за твое дружеское, истинно дружеское внимание. Я заранее знаю, что ежели я жду чего приятного для себя, то верно ты первый, который о том меня уведомишь, сверх стараний, которое ты употребляешь, чтобы это приятное со мною случилось. Поверь, что я умею ценить в полной мере твою пятнадцатилетнюю неизменную дружбу.
Я от тебя первого получил известие о принятии меня в службу третьего дня. Мне жить невозможно было в отставке, я крепился долго, нет, это было не по мне, кровь еще слишком быстро круго-обращается, и хотя мне уже 42-й год, но я еще слишком молод для сохи и мыслями и чувствами. Надо, по крайней мере, еще лет пять и две или три войны, тогда только "укатают бурку крутые горки", как говорит пословица.
Я теперь по кавалерии - этого мне нужно для устройства дел моих, но через несколько месяцев буду искать место, а если бы и теперь представилось хорошее, то не прочь. Мне говорят, что место начальника штаба гренадерского корпуса обещано Герману (Александр Иванович); если это правда, то нечего о том думать, но если неправда, куда бы хорошо мне оное дать.
Поговори о том, друг любезный, с кем можно и с кем должно, авось ли успеешь. Мне о Германе давно уже говорили, и если бы это было справедливо, то он давно был бы туда назначен. Если нужно, чтобы попасть на cie место, присутствие мое в Петербурге, то уведомь; я сейчас явлюсь, но уведомь так, чтобы недаром мне ездить, ибо дел и хлопот у меня много, а денег мало. Итак, прости, друг любезный.
5-го января 1827 г.
Почтеннейший и любезнейший друг Арсений Андреевич. Если ты в претензии на меня за мое долговременное молчание, то напрасно. Ты знаешь, сколь почты и фельдъегеря неверны, можно ли им другое поручать, как водяные письма (здесь вилами на воде писанные), а в водяных письмах какой прок?
Вот почему я к тебе не писал от самого отбытия моего из Москвы. Теперь возвратясь домой и, пользуясь отъездом Бутурлина (Дмитрий Петрович), я посылаю к тебе письмо полное жизни, а не скелет бесчувственный. Теперь слушай же:
Я приехал в Грузию в полном уверении, что там все верх дном: в том меня удостоверила суматоха и хлопоты придворные. Меня здесь большие люди уверили, что не токмо в опасности вся Грузия, но что и проезд чрез горы между горских народов весьма опасен, ибо и они поднялись на Россию, вследствие жестокости Алексея Петровича (Ермолова, двоюродный брат Давыдова), что вся та страна против него и что он ненавидим.
В дороге некому было меня разуверить в этих слухах и я, напитанный сам сим мнением, достиг Кавказской линии с горестью, ибо, любя и уважая Алексея Петровича с детства моего, мне тяжело было видеть своими глазами расстройство, коему он сам причиной.
Но каково было удивление мое, когда я коснулся только до границы стран его управлению вверенных! И как удивление мое усиливалось по мере путешествия моего далее и далее! Я попал в другой мир!
Я оставил тот, где ему поют анафему, и вступил туда, где только что не служат ему молебны! Это отец и покровитель всех от малого до большого, от бедного до богатого! Вместо того, чтобы найти горцев возмущенных, они никогда не были смирнее; в нынешнем году не было даже и слабых набегов в 10 и 15 человек; вместо того, чтобы грузины помогали персиянам, все от одного слова Ермолова поднялись на войну против общего врага.
Самые дагестанцы, получившие фирманы (здесь указы Фетх Али-шаха?) для действий против нас, остались спокойными и прислали фирманы сии в оригинале к Алексею Петровичу. Одни провинции занятые персиянами от нас отложились и потому что к этому принуждены были силой и потому что жители магометане.
Между тем, я уже нашел войска наши собранными, их было хотя мало, но Алексей Петрович, зная персиян, уверен был, что для отражения их этого было достаточно, и потому хотя "денно и ночно" работал, распоряжал и приказывал, но был так весел, тверд и свеж, как петербургский житель на вахт-параде.
Около 7000 было собрано против Аббаз-Мирзы и около 3000 против сердаря Эриванского. Алексей Петрович хотел на днях отправиться к первому отряду, а вторым послать командовать Алексея Александровича Вельяминова. Некоторые окончательные распоряжения остановили его в Тифлисе на несколько дней.
В cie время приехал Паскевич (Иван Федорович), а через три дня и я. Алексей Петрович, угадывая желание Государя предоставил обоим нам средства отличиться и, считая себя довольно богатым 35-летней отличной службой - пожертвовал собой и вместо себя отправил Паскевича, а на место Вельяминова - меня - последствия ты знаешь.
Между тем, прибытие Паскевича в качестве корпусного командира, хотя с оговоркой "под начальством Ермолова", произвело более зла, нежели десять побед над персиянами могут принести выгоды. Народы обитаемые в Грузии суть народы хитрые, и к интригам падшие, также и в войсках наших "есть двуличии и лукавки", как говорил Суворов, ибо "в семье не без урода".
Все разделилось на партии и если двойное cie командование продолжится, то я предвижу много худого. То, что один вкоренил уже, то другой явно находит в том неудобство, говорит о том громко, порочит. Кажется это не мысль Царя нашего, он прислал Паскевича помощником и подкомандующим, а не командиром Ермолову, и какое войско может сохранить долго порядок с двумя начальниками, почти друг от друга независимыми!
Ибо зависит ли Паскевич от Ермолова, когда он смеет явно и гласно критиковать его и пишет мимо его к самому Государю. Не знаю, кто посоветовал послать в Грузию Паскевича с такой огромной доверенностью, но тот, кто это сделал, плохой слуга Царю, он от вражды к Ермолову пожертвовал пользой отечества и славой Царя.
Вся моя надежда на необычайный ум Алексея Петровича, авось ли он уладит все до конца как сладил сначала, но человек все не Бог, иногда и терпения не достанет. Тем более, что в начале Паскевич обходился со всеми очень хорошо и с Алексеем Петровичем был на ноге приятельской.
Теперь какая-то фаланга или скорпион укусили его, он открыл двери наушникам и всем верит. При отъезде моем из Тифлиса, Ермолова еще там не было, он находился в Чарах (Джарах) и вводил порядок в расстроенные персиянами ханства, а Паскевич четыре дня уже кутил и мутил в Тифлисе, не оставил ни одного чиновника, кому не сделал бы неудовольствия, даже грубости, гласно порочил Ермолова во всем, забрал все дела и давал на них решения вдоль и поперек.
Грустно, право, видеть это всякому преданному общей пользе! Если бы я был человеком близким к Царю, я пал бы к ногам его и просил решительно что-нибудь сделать, или отозвать Ермолова или Паскевича, ибо, как говорил Наполеон, лучше иметь одного дурного командира в армии, нежели двух хороших.
Алексей Петрович не знает еще о явном открытии ему войны Паскевичем и не смотря на обширный ум его, боюсь, чтобы при приезде его в Тифлис чего-нибудь дурного не воспоследовало. Да сохранить Бог этот корпус, а с ним вместе и славу Царя и русского оружия.
Главная причина отчего Паскевич взбешен на Ермолова (это он сам мне говорил и я всеми силами старался успокоить и разуверить его и водворить между ними дружбу) состоит в том, зачем так мало о нем говорят в газетах.
Как будто Ермолов редактор газет, издаваемых под надзором иностранной коллегии? Правда, что статьи о нем выбираются из донесений Ермолова, но там есть и собственные донесения Паскевича, посылаемым им самим мимо Ермолова, чем же тут Ермолов виноват?
Да если бы и так было, долг подкомандующего спросить о том у него наедине, а не явно и не громогласно порочить его при всех и во всем. Что скажет он, когда то же с ним сделает подкомандующий его? Чтобы иметь право требовать повиновения от других, надо самому пример подавать повиновения к старшему, иначе нельзя служить.
А те господа, которые торжествуют в Петербурге, что прислав Паскевича в Грузию с такой огромной доверенностью и посеяв трудами своими междоусобие и двоеначалие, в народах и войске, неужели не чувствуют, что то же и с ними сделают враги их, когда по каким-либо обстоятельствами им препоручится армия? Неужели не видят, что они сами на себя куют оружие?
Между тем Ермолов, как Эльбрус, стоит непоколебимо и все тучи попирает пятою, но долго ли это будет, не знаю? Ибо всему есть мера. Что же касается до Паскевича, мы его с тобой знаем 20 лет и знаем за человека бешено-храброго, простого, непросвещённого и добродушного; так мы его знали до генерал-лейтенантского чина.
С новым званием средние два недостатка выразились яснее, и если бы не горесть видеть как общая польза пожертвована вражде против Ермолова, если бы не предвидение мое, что cie двоеначалие причиной будет большого несчастья, то я хохотал бы что есть силы, но теперь, право, не до того, грустно и грустно!
Теперь, любезный друг, я скажу тебе о самом себе. Я заплатил дань грузинскому губительному климату. Занемог лихорадкой, и когда? Накануне выступления моего на сердаря эриванского и на Гассан-хана. Боясь остаться в постели, я на коне и на биваках ел хину как хлеб, т. е. вдвое и втрое более, нежели следует. От этого лихорадка меня оставила, зато посетила другая болезнь, еще более и мучительная: абструкция (sic).
Итак, расстроенное мое здоровье и состояние принудили меня отпроситься в отпуск до начала действий, авось ли к тому времени я буду готов. Теперь я в Москве, куда насилу дохал, сижу между четырех стен и лечусь, дай Бог скорее освободиться от этой мучительной болезни и быть опять на ратном поле при первой песне жаворонков.
Ты скажешь, охота тебе таскаться! Другие получают награждения, a тебе никогда ничего нет. Правда, и рассудок часто советует мне бросить избранное мною поприще, но какая-то необоримая сила, какая-то, могу сказать, чертовщина влечет меня туда, где дерутся. Что делать? Всякий имеет свой пункт сумасшествия, - это мой, и дорого дал бы, чтобы кто-нибудь от оного излечил меня!
Однако, сколько я ни равнодушен к наружным награждениям, что доказывает, смею сказать, военная репутация моя в сравнении с обер-офицерскими крестишками, которые я ношу так давно, при всем том меня весьма огорчает невнимание Государя к моему делу с Гассан-ханом.
(В 1827 году Гасан-хан воевал против российской армии вместе Мустафа ханом Ширванским и правителем Шеки Гусейн ханом. Бои шли уже около Тифлиса. Российская армия оказалась сильнее, и они были вынуждены отступить).
Все награждены, а я "как обсевок в поле". Неужели находят что дурного в этом деле? До моего принятия отряда, определённого для закрытия Тифлиса, персияне делали набеги почти до окрестностей города - спроси Меншикова (Александр Сергеевич). Я пошел на них, побил их, первый вступил в пределы неприятеля; и с тех пор не только наезды не были, но ни один персиянин не подъезжал к границе нашей, которая более 200 верст от Тифлиса.
Что же тут дурного? Видно замечание на пословицу справедливо: "за Богом молитва, а за Государем служба не пропадали бы, если бы между тем и другим не было у нас посредников".
10-го ноября 1827 г., Москва
Письмо твое, любезнейший и почтеннейший друг Арсений Андреевич, писанное от 14-го октября, я получил на одре смерти. Я так был болен воспалением в кишках от взволнования желчи, что уже готов был на переселение из здешнего мира в другой, Богу известно лучший или худший! На днях только я стал оправляться и вот причина, почему я так долго не отвечал тебе.
Ты напоминаешь мне слова твои при отъезде моем в Грузию; помню их, любезный друг, и очень помню, но тогда я в рвении моем ничему верить не хотел, да и как мне подумать, что, будучи избран милостью Царя, я буду удален недоброхотством Паскевича?
Но что об этом говорить, дело прошлое, и если я в дураках, то, по крайней мере, совесть моя чиста, ибо я все умственные и душевные способности употребил на то, чтобы быть достойным Высочайшего выбора. Не повезло! Что делать? Я к этому привык, все 14 кампаний мною прослуженных основаны на неудачах не против неприятеля, а относительно к приятелям.
Я прошлого года приехал в Грузию, которая была не в том положении, как в начале нынешнего года - свободная от неприятеля и полная войсками, а приехал я в самый кипяток обстоятельств, - когда войск наших было не более 10 тысяч и с одной стороны 50 тысяч с Аббаз-Мирзою в 150 верстах от Тифлиса, а с другой сардарь Эриванский с 12 тысячами в 130 верстах от этого города.
Не смею равнять себя с "героем нашего времени", но справедливость позволяет мне сказать, что как он со своей стороны, так и я со своей стороны разбил и выгнал неприятеля из границ наших и вступил в его пределы. Кажется в этом случай я не осрамился?
Ты советуешь мне не выходить в отставку, но я о том и не мыслю, теперь живу в уединении, а если повелит Царь, опять готов сесть на коня и толкнуть его в дым сражений.
Как бы мне хотелось с тобою повидаться! Ведь мы с тобою не видались от самого моего отъезда в Грузию; многое бы я тебе рассказал, и мы посмеялись бы и потужили вместе. Не будешь ли ты хоть зимою в Москву? Хотя на несколько дней? Я на будущий год, если обстоятельства и здоровье позволят, на целый год еду в дальнюю деревню Симбирскую.
Проклятая моя поездка в Грузию не только что здоровье, но и хозяйственные дела мои расстроила; поеду если не распоряжением, то скромною жизнью исправлять и то и другое.
Растолкуй мне, пожалуйста, что это значит? Девять месяцев спустя после "дела моего при Мирагах (?)" и изгнания неприятеля из наших границ, я получил в приказах Высочайшее благоволение; теперь на днях получаю бумагу от Паскевича, с которой при сем посылаю тебе копию - неужели всякому тому, коему объявляется в приказах Высочайшее благоволение, сверх того присылается и от начальства подобные бумаги? Кажется нет.
Впрочем, ты это лучше меня знаешь, быв дежурным генералом, ибо в бумаге Паскевича сказано, что он оную пишет вследствие полученной им бумаги от дежурного генерала.
Итак, прости, друг любезнейший, целую ручку у милой Аграфены Федоровны и у невесты одного из сыновей моих, которых даю ей на выбор.
Приложение
Состоящему по кавалерии господину генерал-майору и кавалеру Давыдову. Государь Император по представлению предместника моего об отличии, оказанном вашим превосходительством в сражении против персиян с вверенным вам отрядом, объявляет вам Высочайшее свое благоволение, о чем и состоялся уже Высочайший приказ.
О таковой Монаршей воле, сообщенной мне г. дежурным генералом главного штаба Его Императорского Величества от 13 июля сего года № 6719-й, уведомляю ваше превосходительство для надлежащего сведения.
Генерал от инф. ген.-адъютант Паскевич
3-го сент. 1827 г., № 262 (В лагере при Эриване)